Інстытут беларускай гісторыі і культуры

Земля Фердинанда Рущица

10 декабря 1870 года в старом, почти 200-летнем деревянном шляхетском доме в Богданове (ныне – Воложинский район) в семье Альвины и Эдварда Рущицов родился сын Фердинанд. Имена Эдвард и Фердинанд неизменно чередовались в роду. Деда художника звали Фердинандом, а его сына – Эдвардом.

Род Рущицов выводился из-под Бреста, но в начале XIX века перебрался под Вильню, в тогдашний Ошмянский повет, сначала получив в приданое имение Войгяны, а затем отсудив у соседей Богданов. Оба имения оставались во владении рода до конца Второй мировой войны. Отец (как и двое его братьев, дядей художника) окончил Брестский Пажеский корпус, дослужился до чина капитана. Во время службы в Либаве (ныне Лиепая) познакомился с дочерью датского шкипера Альвиной Мунк, на которой в 1858 году женился.

Уволившись из армии, отец будущего художника служил довольно крупным железнодорожным чиновником. В родовое богдановское гнездо семья возвращалась постоянно, хотя бы наездами, но жить и работать подолгу приходилось то в Либаве, то в Минске – от которого, впрочем, до Богданова было не так уж далеко. Именно в будущей столице Беларуси Фердинанд провёл 1880-е годы, успешно окончив классическую гимназию и проявив недюжинные способности к рисунку, первые уроки которого ему преподал местный учитель.

Итак, Рущиц – почти минчанин. Помнит ли об этом наш мегаполис, стремительно прирастающий железобетонными окраинами? Трудно назвать хотя бы ещё 2—3 имени столь известных в европейском масштабе художников, тесно связанных с Минском – но, похоже, городу, увлёкшемуся безудержным ростом благосостояния, не до Рущица. Да и в Богданове об этом признанном мастере символического пейзажа мало что напоминает.

Большинство картин Рущица, в том числе самые знаменитые его шедевры, написаны на маленьком клочке земли, в окрестностях Богданова и недалёкого Вишнева – местечка, давшего миру немало звучных имён: взять хотя бы президента Израиля Шимона Переса, польского композитора Мечислава Карловича или беларуских патриотов ксендза Владислава Чернявского и поэта Петра Бителя. А недалеко – овеянные легендами Гольшаны и Баруны…

Эти места, каждый уголок, каждый пригорок, рощицу, ручей художник по сотне раз исходил и чуть ли не прополз на коленях вдоль и поперёк, ко многим из этих до боли любимых уголков обращался взглядом, карандашом и кистью не раз, как к старой водяной мельнице, к богдановскому и вишневскому костёлам, или к отцовскому дому. Наверное, эти места заслуживают того, чтобы искусствоведы и историки снова прочесали их, квадрат за квадратом, опознав и нанеся на карту каждый склон и изгиб ручья. Но всё как-то недосуг. Оба дома Рущицов, и старый деревянный, и построенный отцом каменный, и хозяйственные постройки – сгорели в 1944 году во время наступления Красной армии, а библиотеку и архив разграбили ещё раньше, после первого прихода Советов. Уцелела лишь могила художника.

По окончании гимназии 20-летний Фердинанд поступил на факультет права Петербургского университета. Попутно он посещал занятия в Академии Художеств как вольный слушатель. Но карьера юриста, выбранная по совету родителей, мало привлекала его, и через два года он оставил университет, убедившись, что не может жить без кисти и мольберта. В 1892—97 годы Рущиц учился в Академии Художеств у знаменитых пейзажистов Ивана Шишкина и Архипа Куинджи. Отец и мать с пониманием отнеслись к этому малопрактичному выбору. Они неизменно оказывали сыну не только материальную поддержку (даже каникулы молодой Фердинанд проводил в Дании или Швеции), но и пристально следили за его успехами, помогая, утешая и подбадривая.

Выбор учителей не был случаен: Рущица интересовал почти исключительно пейзаж, но пейзаж символический; почти всегда безлюдный – однако полный намёков на внутренний мир наблюдателя, понятных только посвящённым. Люди, если и присутствуют на картинах Рущица, никогда не попадают в центр внимания, они размыты и подчёркнуто безлики – наверное, чтобы показать что художник обращается к каждому человеку, предлагая узнать себя – как сына Божьего! – и в пахаре, и в пилигриме, и в случайном прохожем. Даже в совершенно безлюдном пейзаже чувствуется всё наполняющий и всё осмысливающий взгляд Творца. Постепенно вырабатывался фирменный творческий стиль художника, тревожный и сдержанно-торжественный, «музыкальный», неуловимо напоминающий Грига.

Несмотря на очевидное влияние матери-датчанки, Рущиц остался певцом своей земли – Виленщины, Восточной Литвы – ведь ещё и в начале ХХ века этот уголок земли между Вилией и Нёманом никто Беларусью не называл. Рущиц – художник несомненно христианский, хотя и в своей религиозности он старательно избегал прямых указаний, слащавой набожности, верноподданного клерикализма.

После окончания Академии Фердинанд оправился в поездку по Европе, откуда привез массу талантливых пейзажей, и вернулся в Богданов, на иждивение родителей, которых это, похоже, не тяготило. Работа «по специальности» не предвиделась. В «бабье лето» 1898 года он довольно легко и быстро написал картину, многозначительно названную «Земля», которая стала самым знаменитым его произведением.

16 сентября в своём богдановском дневнике он так описал начало работы:

«Набросал углём «Землю». Воспользовавшись прекрасной погодой, идём с Мамой и Папой на поле, где копают картофель. Паутина. Тёплый и ясный день, безветренный. Жёлтая листва деревьев на фоне голубого неба».

"Земля" Фердинанд Рущиц

“Земля” Фердинанд Рущиц

Однако «Земля» не имеет ничего общего с этой умиротворённой картиной сбора урожая. Пара громадных, угрюмых, чёрных волов, меланхолически тянущих за собой упряжку с плугом, и погоняющий их с проклятиями пахарь, медленно пробираются по одному из бесчисленных, усеянных принесёнными ледником камнями, холмов Ошмянской гряды. Хмурое, неприветливое небо с тревожно клубящимися облаками нависло над склоном, как будто надавив на троицу ненавидящих друг друга каторжников, чтобы сделать их работу ещё тяжелее, ещё невыносимее. Склонившийся над плугом, в поте лица своего, человек как будто демонстративно отвернулся от неба, чтобы не замечать его дразнящей близости. Небо и земля – в своём извечном конфликте, и зависший между ними человек – то ли героический Сизиф, приговорённый Небом к бессрочной каторге, то ли бессильный Иов, ожидающий исхода пари между Богом и Сатаной. И разве эта чёрная дуга – всего лишь склон холма где-то в окрестностях Вишнева и Богданова? Да ведь это же шар самой Земли, планеты настолько маленькой, что не будь пахарь занят работой, он бы съёжился от озноба и приступа клаустрофобии, как Маленький Принц.

«Земля» явственно перекликается с «Падением Икара» Брейгеля: там тоже в центре внимания упряжка пахаря, а вовсе не упавший с неба заносчивый Икар. Разве что Рущиц, известный своей склонностью к минимализму (пожалуй, чисто литвинской), убрал с картины все несущественные детали. А может, и не Рущиц, а сама история этого края, несоизмеримо более бедного, чем густо населённая людьми и предметами Фландрия. Абсолютный минимум форм и красок.

Весной 1899 года «Земля» впервые была выставлена в Петербургской Академии художеств, а зимой в Варшаве, где её сразу же купила галерея «Захэнта». Слава картины и имя её автора молниеносно разнеслись в польскоязычной прессе: Фердинанд Рущиц, литвин с Ошмянщины. 30-летний художник стал знаменитым.

На протяжении 1899 года Рущиц работал над картиной «У костёла», представляющей не только скромный деревянный костёл в Богданове, но также и определённую модель взаимоотношений Неба и Земли – в развитие идеи предыдущей картины. Тревожное и прохладное небо Понёманья-Литвы, оно же – Небо – как будто вклинивается между костёлом и соседним зданием. Но замечают ли его коленопреклонённые богомольцы, чьи взгляды прикованы к костёлу? Не намёк ли это на то, что Бог постоянно рядом, хотя необязательно – в привычных ритуалах? Картина «У костёла» – единственное произведение Рущица в нашем Национальным художественном музее, да и вообще в Беларуси. Косвенный, но достаточно верный признак того, что среднеобразованного белоруса наследие художника не привлекает и не вдохновляет

Труднее всего далась Рущицу работа над картиной «Старые яблони». В Богданове был огромный сад, частично одичавший, с лабиринтами зарослей. Весной 1900 года художник загорелся идеей нарисовать одну и ту же группу старых яблонь в разные времена года, при разном освещении – своеобразный триптих, аналога которым история искусств ещё не знала. Цветущие яблони на фоне весеннего заката; яблони, покрытые тёмно-зелёной листвой, усыпанные созревающими плодами, в пасмурный июльский день; и, наконец, голые яблони на снегу, на фоне яркого солнечного света. Годом позже Рущиц писал в  своем дневнике:

«Со времени моей «Земли» ни один мотив так меня не преследовал, как эти яблони. Повсюду они мне мерещатся, всё принимает вид яблок, даже буквы, когда пытаюсь читать. Везде эти крупные, спелые, сочные плоды, похожие на груди молодой женщины».

Этюды и наброски следовали один за другим, идеи вспыхивали и с разочарованием отбрасывались, но по-настоящему работа продвигалась только с одной из картин задуманного шедевра. В октябре 1900 года Рущиц, совершенно изнурённый погоней за недостижимым идеалом, через силу её закончил, навсегда расставшись с первоначальным замыслом триптиха. Полгода каторжного труда – и столь скромный итог, совершенно неоправданный, если судить лишь рыночными критериями. Но «Старые яблони» действительно удались – полные скрытой эротики и какой-то сгустившейся тревоги, предчувствия медленно надвигающейся катастрофы. Они, наверное, могли бы служить аллегорической декорацией к «Вишнёвому саду» Чехова, написанному примерно в то же время. Ироническая насмешка над некогда юными красавицами яблонями, бесстыдно, навязчиво предлагающими наблюдателю свою наготу? Или скорее нежность и сострадание к судьбе несчастных деревьев, оцепеневшим от ужаса, ожидающим безжалостного топора и костра на свалке? И не отправится ли вскоре вслед за яблонями усиленно пудрящаяся старуха Европа?

В 1929 году картину приобрёл польский Сенат для парадного зала, сейчас она экспонируется в Варшавском Национальном музее.

Фердинанд Рущиц

Фердинанд Рущиц

Наконец пришло признание: в 1904 году Рущица пригласили на должность профессора в Школу изящных искусств в Варшаве, а в 1907 году – в Академию Художеств в Кракове, тогда находившемся под властью Австрии. Он окружён вниманием, активно участвует в общественной жизни, с удовольствием делится со студентами секретами мастерства.

Но художника-литвина неудержимо тянуло на Родину. Принадлежность к польской культуре по языку определяет не всё: польскоязычные литвины – Мицкевич, Сырокомля, Здзеховский, Скирмунт весь XIX век и начало XX терзались неопределённостью, к какой же стране они принадлежат – к Польше или к Литве? К Беларуси?

В 1908 году произошел неожиданный для многих перелом: Рущиц отказался от успешной карьеры в Кракове и вернулся в свою любимую Литву. И… оставил мольберт! «Почему Рущиц перестал писать маслом?» – изумлялись его поклонники в Варшаве, Кракове и Вильне. Все его знаменитые картины были написаны примерно за десятилетие с 1898 по 1908 годы. Один из лучших пейзажистов в истории мировой живописи – но посвятивший своё творчество малоприбыльному литовскому («западнобеларускому», с современной точки зрения) пейзажу, лишённому платежеспособных, или хотя бы мало-мальски щедрых почитателей. Устал от экономического абсурда? Не захотел повторяться?

До конца жизни художник так ни разу прямо и не ответил на этот вопрос. Он много преподавал: с 1919 года руководил факультетом изящных искусств в возрождённом Виленском университете. В разное время его учениками были, в частности, известные беларуские художники Язэп Дроздович (1888—1954) и Пётр Сергиевич (1900—1984). Творческие интересы Рущица сместились в сферу декоративно-прикладного искусства, театральных декораций, книжной графики и дизайна.

Он жил то в Богданове, то в Вильне, и неустанно воспевал красоту Виленщины в театральных постановках, плакатах, дипломах, искусствоведческих очерках и эссе. В 1913 Фердинанд наконец женился – на Регине Рук, младшей его на 22 года. Жену он ласково называл Гиной.

Повышение общего уровня художественной культуры, символическое осмысление пространства обществом заботило его больше, чем индивидуальное самовыражение. Много сил он отдавал организации ярмарок народного искусства – прежде всего, реорганизации ежегодного праздника в честь дня Святого Казимира, небесного покровителя Литвы, в полномасштабный фестиваль европейского уровня. Составление «виленских верб» – декоративных композиций из весенних веточек вербы, сухих цветов, цветных ленточек благодаря патронажу Рущица (и, вероятно, самого святого) приобрело черты высокого искусства, стало престижным, начало восприниматься как неотъемлемая часть души Литвы. Художник верил сам и хотел заставить поверить других, что этот край, с его выглаженными ледником холмами, с усеянными камнями полями, с хмурым, вечно дождливым небом («Литва» от «лить») – не какая-то Богом забытая провинция, а страна со своей красой, со своими эстетическими вкусами.

О требовательности художественного вкуса Рущица ходили анекдоты. Говорили, например, что встретив гуляющую по Вильне даму с недостаточно подходившей к шляпе ленточкой, он не мог пройти мимо и обязательно устраивал для неумелой модницы «сеанс эстетического ликбеза», – впрочем, с величайшей галантностью.

В 1918 году Рущиц участвовал в войне против большевиков в составе добровольческой армии польскоязычных литвинов Виленщины. Двумя годами позже активно поддержал создание Средней Литвы – своеобразного государства на стыке границ современных Литвы и Беларуси, со столицей в Вильне. Это была последняя попытка удержать баланс между собственно Литвой и Польшей. Впрочем, в 1922 году Средняя Литва вошла в состав возрождённой Польши, не сохранив даже автономию: опрометчивый шаг польских националистов, дорого стоивший им впоследствии.

В последние 15 лет жизни Рущиц активно участвовал в практически в каждом общественно значимом проекте Вильни: это создание серебряного саркофага святого Казимира (1922), реставрация и коронация чудотворной иконы Матери Божьей Остробрамской (1927), открытие памятника Адаму Мицкевичу в Париже (1929). И, как обычно – преподавание, театральные постановки, книги, выставки…

На 63-м году жизни (в 1932 году) его разбил паралич. Благодаря самоотверженной опеке жены и дочери здоровье частично вернулось к художнику, который учился писать левой рукой, но 30 октября 1936 года Бог призвал его к себе – в том самом Богданове, где он когда-то появился на свет.

Возможно, то была милость: не довелось увидеть ни чудовищно кровопролитной войны, ни разорения родного Богданова, ни краха той культуры, созиданию которой он посвятил всю жизнь. Есть ли шанс у этой культуры хотя бы частично вернуть утраченные позиции в нашей стране, вместе с интересом к творчеству Рущица, станет ясным в ближайшие десять – пятнадцать лет.

Автор: Алесь Белый

Источник: альманах “Деды”, выпуск 3

Пакінуць адказ

Ваш адрас электроннай пошты не будзе апублікаваны. Неабходныя палі пазначаны як *

Гэты сайт выкарыстоўвае Akismet для барацьбы са спамам. Даведайцеся пра тое, яе апрацоўваюцца вашы дадзеныя.