Інстытут беларускай гісторыі і культуры

Забытая правда жизни

Hlebozagotovki1955 год. Окончена учеба на отделение журналистики БГУ. В кармане диплом и направление отдела агитации и пропаганды ЦК КПБ. Место назначения – редакция газеты «Красная Заря» Краснослободского района Минской области.

Вздохнул с облегчением, по правде говоря, за пять лет «альма матер» изрядно надоела. Всю учебную программу можно было усвоить и за половину отведенного срока. Если радикально сократить время на историю КПСС, и другие ненужные газетчикам дисциплины. Но партийные идеологи думали иначе, считали необходимым основательно промыть мозги молодежи, чтобы она твердо держалась генеральной линии КПСС, не сворачивала влево или вправо от нее.

Темой дипломной работы я выбрал борьбу печати с бюрократизмом. Вся политическая система Страны Советов была насквозь поражена этой болезнью. Хотел лучше разобраться, в чем причина явления, с которым все вроде бы борются, а победить никак не могут.

Думал тогда, что главная беда заключалась в засилье многочисленного административного и управленческого аппарата и в полном бесправии так называемого «простого советского человека». Да и как мог рядовой гражданин что-то требовать от местной, а тем более от высшей власти, если он был парализован страхом перед этой властью, которая чрезвычайно жестоко расправлялась с неугодными ей людьми.

Однако никакие репрессии, никакие угрозы не могут остановить стремление человека к поиску истины, справедливости, причин ненормального состояния общества. Многие студенты, особенно постарше, кто успел послужить в армии, понюхать пороха на фронте или поработать в колхозе, на предприятии, уже не смотрели на советскую действительность сквозь розовые очки. Между собой в узком круге парни резали правду-матку, осуждали усатого вождя за издевательства над народом. В горячих спорах доказывали друг другу и самим себе, что господствующая система насквозь прогнила, держится на вранье и насилии, не способна улучшить жизнь народа.

Многие уже поняли, что обещания построить социализм, а затем и коммунистический рай ничего не стоят. Достаточно было походить по городу, чтобы убедиться в расхождении теории с практикой. Везде можно было наблюдать бесконечные очереди.

– Что дают? – спросишь у крайнего.

– Да муку, не видишь? Вон несут, кто отоварился, заскочил раньше, – недовольно отвечал тот.

В другом месте давали что-то другое. Тоже надо было стоять в очереди, потому что не хватало даже самых необходимых продуктов и товаров. Перед праздниками очереди увеличивались, так как «выбрасывали» на продажу больше разных припасов. Дефицитом было почти все, и вдруг что-то появлялось на прилавках. Надо только час-другой постоять, потерпеть, авось достанется какой-нибудь килограмм муки-крупы или что-нибудь из одежды. Словом, для советского человека перед революционными праздниками наступали, как тогда говорили, «мучные» дни. И это творилось в Минске, в столице. Что уже говорить про глубинку, там даже хлеб выдавали по спискам, ведь карточки формально отменили.

Защитив дипломную работу на отлично, я сам напросился послать меня в Восточную Беларусь. Тайная цель, о которой никому не говорил, – посмотреть, что делается в краях, где советская власть установилась без малого 40 лет назад.

Дела колхозные

В Западной Беларуси я уже кое-что повидал и сделал для себя определенные выводы, о чем начал писать в республиканскую газету «Савецкі селянін», редакция которой в то время находилась в здании напротив Дома Правительства.

Однажды для проверки моей писанины в колхоз пожаловали двое корреспондентов. Они походили по деревне, поговорили с людьми, работниками конторы и убедились, что селькор ничего не соврал. В колхозе действительно не было порядка, и одна из причин в том, что председатель сильно подружился с «зеленым змием». В результате в газете появилась моя заметка с основательным комментарием приезжих журналистов.

После новой публикации колхозного председателя отстранили от должности. Но не отправили простым полеводом в бригаду. Устроили на хлебное место, ведь он же был членом компартии, а она своих людей просто так не бросала.

Шло время, да мало что менялось в колхозе. И трезвые руководители не могли справиться с хозяйством. Люди из года в год получали на трудодень всего несколько сот граммов зерна. Его даже на хлеб не хватало. Поэтому вера «в завтрашний день» исчезала.

По рассказам крестьян то же самое творилось и в окружающих деревнях, где прошла коллективизация. Но все негативные факты и явления «начальство» списывало на трудности роста.

– Ничего, – успокаивали приезжие начальники, – постепенно дела наладятся, колхозы пойдут вверх, ведь линия партии правильная…

С линией партии спорить было трудно и опасно, но верилось в ее успех слабо. Вот почему меня очень интересовало, что происходит там, где колхозы действуют с конца 20-х годов.

Между тем, до войны многие наши крестьяне с большим интересом относились к идее перестройки деревенской жизни. Я помню, как мой отец с соседями читали и обсуждали устав сельхозартели и находили, что в нем убедительно раскрываются большие возможности колхозного строя. Ну как же, государство пришлет машины, поможет приобрести лучшие сорта семян зерна, картошки и других культур. Вырастут урожаи, и крестьяне заживут зажиточно и счастливо, придет, наконец, достаток в дом.

На волнах этих грез несколько десятков семей зимой 1940 года объединились в сельхозартель. Руководителем избрали моего отца. Начались рабочие будни. Но очень быстро наступило разочарование, так как мечты не сбывались. Действительно, отвел человек в колхоз корову, коня, отдал воз, плуг, борону, сбрую. Забрали, как ненужное ему, гумно. И что осталось? Ежедневно ходить на работу словно батраку, а заработка никакого. Только в конце года, после расчета с государством, станет известно, каким будет трудодень. А он не мог быть весомым, потому что налоги оказались просто неподъемные. Получалось хуже, чем у пана. Тот платил регулярно и больше. Колхозники с горечью говорили: «Раньше было паново, а теперь планово», и план этот оказался просто бездонным: сколько ни сдавай, а все мало.

Сами крестьяне не могли самостоятельно решать ни одного вопроса, на все надо было получать согласие районных руководителей. Колхоз они вообще-то не забывали (в то время их мало было), почти каждый день кто-то наведывался в правление. Отец должен был ходить с ними в поле, на ферму, что-то объяснять, доказывать, просить помощи, а потом надо было еще и покормить человека. Если это один или два раза в месяц, не накладно, а если через день или каждый день? И приходилось кормить, ведь столовой не было.

За несколько месяцев начальники съели все наши окорока и колбасы, которые обычно берегли до жатвы, когда наступали самые тяжелые дни крестьянской работы. Отцу так все это опротивело, что он решил избавиться от своей «руководящей» должности.

Вскоре это случилось. На общем собрании председателем выбрали нового человека, бедняка, как более надежного для власти. Ведь мой отец считался середняком, хорошим хозяином, поэтому имел свое мнение и не раз возражал начальству. Потеряв руководство, отец повеселел, ни на кого не обижался, сразу пошел в колхоз разнорабочим. Правда, не всегда там был занят. В таком случае ходил на строительство завода по производству извести: недалеко от нашей деревни нашли залежи мела.

Война

Несмотря на крах надежд о лучшей жизни, отношение отца к советской власти не изменилось. Видимо он, думал, как и убеждали пропагандисты, что причина всех трудностей – в сложном международном положении, необходимости готовиться к войне. А 22 июня 1941 года пророчества агитаторов подтвердились наихудшим образом.

Немцы сразу распустили колхоз. Людям разрешили забрать своих коней, инвентарь, и каждый стал хозяйничать на прежнем куске земли. Было нелегко, потому что зерна, выделенного из колхозного урожая, не хватало на хлеб и на сев. Картошки не дали совсем. Но бывшие колхозники нашли выход. У каждого были родственники или близкие друзья – единоличники. Они отдолжили семена с условием вернуть из нового урожая. А немцы, поскольку зерно и картошку забрали, особое внимание обратили на животноводство, приказали кормить свиней и сдавать им в зачет налогов…

Непоправимая беда пришла в нашу семью 11 апреля 1944 года. Ночью отец ушел из дома и не вернулся. Его позвали партизаны, чтобы идти на железную дорогу. Подняли и других мужчин, всего набралось человек двадцать. Приказали взять с собой топоры и пилы – хотели свалить телеграфные столбы.

Когда пришли на железную дорогу, разделились на пары и распределили, кому какие столбы валить. Первые два от переезда достались отцу с соседом Санюком. Острая пила хорошо вошла в сыроватую еще древесину, недавно здесь поставленную. Вот уже скоро и середина столба, еще несколько движений и он упадет на землю. Но вдруг раздался оглушительный взрыв, столб рухнул на землю и подмял под себя мужчин. На короткое мгновение наступила тишина. Затем из недалекого ровика раздались пулеметные очереди. Трассирующие пули яркими светлячками летели вдоль железной дороги, а затем направлялись в лес, ища и там свою жертву.

В деревне ждали возвращения мужчин. Услышав взрыв и стрельбу, поняли, что напоролись на охрану. А взрыв свидетельствовал, что дела могут быть еще хуже. Мать пошла в переулок, что вел к железной дороге, в надежде встретить отца или другого участника диверсии, а я остался во дворе и наблюдал за улицей: может, кто-то появится. И тут заметил, что кто-то бежит, хромая, держась в тени возле заборов. Это был дядя Язеп. Жил он через две хаты от нас.

– Дядя, что случилось? – спросил я, преграждая ему дорогу.

– Мина! Мина была в столбе. И засада около переезда, – не останавливась торопливо промолвил он и поковылял к своей усадьбе.

А отец не появлялся. Мать пошла по деревне искать кого-нибудь из мужчин, кто бы поведал, что случилось, где ее Иван. Все прибежали уже домой, а его и соседа Санюка так и не было. О них ничего не знали или не хотели говорить. В голову лезли мысли о том, что они наверное раненые, лежат там беспомощные. Их оставили, а сами, как зайцы, помчались через лес домой. Позже выяснилось, что так оно и было.

Взрывом мины отец был тяжело ранен, а Санюк убит. Немцы их подобрали и отвезли в Молчадь, где стоял гарнизон. Потом сказали, что мы можем забрать отца. Немедля мы запрягли лошадь и поехали в местечко. Там, в гумне лежали двое… Один из них был наш отец. Он еще жил какое-то время, его стоны слышали в ближайшем доме. Потом затих навсегда…

И все же нашу семью не расстреляли. Свою роль, наверное, сыграло то, что последние несколько месяцев отец работал вместе с другими односельчанами на строительстве бункера, точнее, на вырубке леса. Они согласились на это, потому что пошли слухи, что мужчин могут забрать на окопные работы. Видимо, была учтена и незначительность происшествия: несколько спиленных столбов – не такая уж большая потеря, чтобы за это убивать людей. Вообще, в районе наших Хорошек за все время войны не было крупных диверсий.

Начало мирной жизни

Фронт почти незаметно прокатился по нашей местности, грохотал где-то по магистральным путям. Наступило мирное время, не надо было опасаться ни фашистов, ни партизан. Можно было спокойно заниматься крестьянской работой: пахать, сеять, гонять на выпас скотину, убирать в надлежащее время рожь, ячмень, пшеницу. Последнюю, кстати, у нас всегда сеяли, хотя и мало. Потому, что надо было удобрять поле или размещать по картофлянику, ведь земля супесчаная. Однако пшеница неплохо росла. И мать пекла из нее вкусные пухлые булки.

Жизнь без отца чрезвычайно осложнилась. Растить пятерых детей – не простое дело. Старшей сестре Вале было 14 лет. Самому младшему братику Вите не исполнилось и 4-х. А помощи ждать не приходилось. Правда, вскоре после смерти отца к нам заехали трое партизан (днем, на конях) и спросили у матери, чем помочь. «Конь есть, а то можем кабана тебе привезти или телушку, что скажешь, то и сделаем», – обещал старший из них, в кубанке с красным верхом, усатый, хмурый мужчина средних лет. Мать ответила, что ничего не надо. Боялась, чтобы не донесли немцам. Тогда беды не оберешься.

К счастью, конь у нас был. Весной я поехал пахать поле под яровые, хотя пахарю «стукнуло» всего 12 лет. Как же трудно было управляться с плугом!

Относительное облегчение наступало 1 сентября, с началом учебы. Ходил я в Молчадскую среднюю школу, в Хорошках осталась только начальная. При немцах был и пятый класс, я его окончил, но в Молчади всех усадили в тот класс, в котором занимались последний год до войны.

Тогда даже в сельских школах происходила насильственная русификация. Например, в Молчадской школе Городищенского (сейчас Барановичского) района, где я учился, математику преподавал по-беларуски пожилой учитель. Когда он ушел на пенсию, прислали русскоязычную женщину. И никто ни нас, ни родителей не спросил, желаем ли мы переходить на «великий и могучий язык». Уроки географии тоже велись по-русски, ибо преподаватель, он же директор школы, приехал из России.

Проблем с учебой у меня не было. Успевал по всем предметам на «четыре» и «пять», хотя времени на занятия не хватало. До местечка почти пять километров, каждый день туда и назад. Получается десять. И дома надо помогать: дров наколоть, воды наносить из колодца, сечки скотине нарезать… Только поздно вечером можно было сесть за книги. Всем нам приходилось писать и читать при одной керосиновой лампе за одним столом.

Мать, конечно, имела еще больше забот, она должно была справляться и с женской, и с мужской работой. Осенью и почти до середины зимы молотили хлеба. Я тоже участвовал. А это труднее, чем пахать и ходить за плугом.

О налогах и финагентах

Налоги стали еще одной проблемой для нашего слабого хозяйства и малолетних работников. Удивляло то, что для многодетной семьи без хозяина, погибшего в борьбе за советскую власть, не было никаких льгот. Наоборот, с нас потребовали больше, чем обычно. На каком основании? Очень просто: приписали лишний гектар. Не посчитались с тем, что мы не обрабатывали всю землю, не было кому. По этой причине мать отказалась платить дополнительный налог.

И вот однажды деревенские уполномоченные Салаш и Гребень вместе с председателем сельсовета Федутиком и агентом по зерну  явились к нам и хотели силой забрать зерно, подготовленное для озимого сева. Но пока они проверяли, сколько осталось зерна, мать замкнула кладовку. Тогда Гребень взял топор и хотел сбить замок с двери. Мать подняла крик, прибежали дети на помощь. Услышав шум, пришел сосед Максим, и начальники отступились, однако пригрозили, что все равно добьются своего.

Об этом диком происшествии я написал в барановичскую областную газету. Приезжал корреспондент, но к нам не зашел, удовлетворился объяснениями председателя сельсовета Федутика: дескать, мы только предупредили Кардаш, никакого насилия не было. А начальники скоро пришли опять и уже «законно» описали наше имущество. Что оставалось? Решили обратиться в Верховный Совет БССР. Мать плакала и говорила о злых «мытарях», а я записывал наши обиды на бумагу.

На этот раз довольно быстро приехал для проверки жалобы депутат Верховного Совета – не помню его фамилии. Он посмотрел все квитанции, по которым было видно, что мать выполнила обязательства: и зерно сдала, и деньги заплатила. Оказалось, что Салаш и Гребень сами не сдали еще ни килограмма зерна в зачет налогов, зато регулярно организовывали пьянки для агентов и председателя сельсовета. Депутат напугал этих мелких жуликов, и они отстали от нас. Правда, другой пьяница-коммунист однажды сказал матери: «В Москву дорожку нашла, все пишешь, обиды свои выкладываешь. Ничего, устанешь»… Позже я убедился: правду сказал комуняка, советская власть слезам не верят. Кстати, в Москву мы не писали. Старый пьянтос что-то перепутал, одурев от сивухи.

Хорошо помню первую поездку на хлебозаготовительный пункт в Новоельне. Это километров 15 от Хорошек. Вместе с матерью загрузили на воз пять мешков ржи, уселись сами и двинули в дорогу. Через пару часов были на месте, около длинного приземистого строения, которое размещалось вдоль железнодорожного пути. Приёмщик – толстый как бык мужик с наглым взглядом, в защитного цвета телогрейке, показал рукой на весы, затем на огромный холм ржи: «Взвешивай и тяни наверх». На весы мешки мы с матерью складывали вместе, а здесь надо было одному брать на спину и по доскам взбираться к самой вершине зерновой горы. «Он же мог разрешить высыпать зерно у подножия, – со злостью думал я, – не заставлять слабого подростка ползти наверх». Плохо помню, как я добрался до вершины, так как все внимание было обращено на то, чтобы не упасть с грузом. Каким-то чудом я все же добрался до места и от усталости рухнул вместе с мешком. Отдышавшись, поднялся, распутал завязку, начал высыпать зерно. Но мешок не слушался меня, поднять его не было сил, поэтому я понемногу выгребал рожь рукой. Приёмщик заподозрил что-то недоброе, быстренько взбежал по доскам ко мне и рукой стал разбрасывать зерно туда-сюда. Сначала я и не понял, для чего он это делает. Потом уже сообразил: этот вепрь подумал, что в мешке был песок, потому я так длинно возился. Ему даже в голову не пришло, что я не мог поднять мешок и сразу высыпать зерно. Он и теперь не помог мне, а, поковырявшись во ржи, слез вниз…

Снова в колхозе

Чтобы успешно хозяйничать на земле, надо быть не только физически выносливым, но и заботливым, старательным, терпеливым человеком. Надо хорошо знать секреты выращивания разных культур, все делать вовремя и качественно, применять новые агротехнологии. Отец, хотя не проходил никаких специальных курсов, с готовностью использовал лучшие образцы ведения полеводства. Поскольку органики было недостаточно, и шла она в основном под картошку (о минеральных туках никто даже не слышал), то под рожь, например, сеял люпин. Больше сеял клевера, гороха и вики. В результате почва обогащалась азотом для зерновых.

Но война не способствовала крестьянскому делу, в деревнях мужчин осталось мало, в основном старики и дети. Все заботы легли на плечи женщин. Думалось, что после разгрома фашизма будет легче. В день Победы, о чем в деревне узнали утром 9 мая, люди смеялись и плакали. Мы услышали общее возбуждение и выбежали на улицу. От счастья плакали те, у кого мужья, братья и сыновья остались живые. Плакали от горя те, у кого родные погибли.

Поплакали, погоревали и снова занялись повседневными делами, ведь их не перенесешь на другой срок. Жизнь продолжалась.

Кто-то сказал маме, что за отца должны давать денежную помощь на детей. Надо только взять необходимые справки в сельсовете и райисполкоме. Вместе с подругой по несчастью, Санюковой женой, она пошла по бюрократическому кругу. Что за люди сидели тогда в органах власти, можно только удивляться. Председателем Озерянского сельсовета был известный нам Федутик. «В сельсовете, – рассказывала мать, – надо было взять справку с места жительства, ведь паспортов у нас нет, чтобы ехать в Минск в штаб партизанского движения получить «похоронку». Казалось бы, всего дел минут на 20, но Федутик как раз собрался куда-то ехать и не согласился подождать, пока секретарь напишет справки. «В два часа вернусь, тогда подпишу», – важно заявил начальник. Пришлось ждать. Пробило две часа, потом три и четыре. Вот уже и 10 часов вечера. Стало темнеть, а его все нет. Потом появился совсем пьяный. Секретарь, местный, озерянский человек, сразу к нему:

– Женщины сидят целый день, ты обещал подписать им справки.

– Никаких справок подписывать не кибитки – стал выпендриваться начальник, – время уже после работы.

Мать приняла это за шутку и давай объяснять:

– Товарищ председатель! Нам же идти далеко, километров семь, через лес, волки еще съедят. Подпишите, пожалуйста, справки же готовы.

– Я сказал тебе русским языком, подписывать не буду. Время после работы, – упрямился сельский голова. И в подтверждение своей позиции стукнул кулаком по столу. Позже мать рассказывала: «Меня охватила злость, я тоже кулаком по столу: ах, говорю, негодяй ты!  И заплакала».

Тогда секретарь опять начал его стыдить. В это время появилась учительница, тоже просила. Наконец начальник протрезвел немного и подписал эти несчастные справки.

Утром надо было идти еще в райцентр, заверять их. Потом поехали в Минск. Но сразу и там не смогли оформить документы. Пришлось ехать еще раз. И что в результате? На пятерых детей назначили денежную помощь… 72 рубля в месяц. За эти деньги можно было купить каждому две булки хлеба.

Тогда матери пришлось заняться торговлей. Она пекла булки величиной с блюдце (у нас называли их пышками) и возила в Барановичи. Здесь недалеко от разрушенного вокзала была площадка, где стояли скамейки. Возле них шла торговля. Я часто сопровождал мать, подносил корзины до станции, помогал залезть в товарняк, ведь пассажирских вагонов не было. Иногда сам ездил с ней в Барановичи. Наши булки по червонцу за штуку покупали в основном офицеры, в городе было много военнослужащих.

Эти торговые экспедиции с осени и до начала весенних работ повторялись довольно часто. Домой мать привозила кучу скомканных «дензнаков», высыпала на стол, и мы считали их, раскладывали по номиналу. Выручка позволяла купить книги и тетради для нас, пятерых школьников, даже одежду и обувь. Но после коллективизации торговля захирела сама собой: больше не было пшеницы для выпечки булок.

Единоличное хозяйствование кончилось в 1948 году. Опять организовали колхоз. Жизнь от этого стала только труднее. Если раньше, имея лошадь, каждый мог заготовить достаточно корма для скотины, то теперь это превратилось в проблему. Чтобы держать корову, – а как без нее? – надо было на своих плечах таскать траву с болота, из зарослей кустарника, но сначала нарезать ее серпом. Когда убирали рожь, потом косили для себя жнивье, ведь соломы не давали, она шла для общественного стада. Да и жнивье не разрешали убирать, делали это украдкой.

Мы, дети, все пятеро, ходили в школу, а в колхозе работали только летом. Рабочих рук тогда еще хватало. Я обгонял бульбу – это считалось нетрудной работой. Возил также рожь с молотилки на склад.

Не обошлось в Хорошках и без ЧП. Однажды вечером в школе проводили колхозное собрание. Было шумно. И вдруг со двора грохнул выстрел. Человек, стоявший у окна, сполз на пол и захрипел. Пуля попала яму в голову, он скончался на месте. Это был тот самый пьяница-коммунист Демьян, что читал нотацию матери. Перестройка деревни на колхозный лад требовала жертв.

В районной газете

В 1950 году я окончил Молчадскую среднюю школу. Куда податься дальше, вопроса не было. Давно решил поступать на отделение журналистики Беларуского государственного университета, потому что уже привык писать для газеты.

Но, пожалуй, главная причина заключалась в ином. Работая в печати, думал я, можно будет «бичевать» те порочные порядки, что установились в стране. Это настроение сохранялось все годы учебы, с ним я начал работать.

1 августа 1955 года я приехал в городской поселок Красная Слобода Минской области – это километров тридцать на юг от Слуцка. Меня зачислили секретарем районной газеты «Красная заря». В редакции было всего двое штатных сотрудников – редактор и секретарь. Для двухполосной газеты, выходившей дважды в неделю, больше и не требовалось.

Редакция имела собственный транспорт, даже две единицы: велосипед и …гнедую кабылу. О последней, правда, я не сразу узнал. Секрет раскрыли женщины из типографии, находившейся в одном здании с редакцией.

– Отчего вы только на велосипедее ездите в свои колхозы? – спросила одна из них. – На нем надо педали бесконечно крутить, ножки заболят. У нас же кляча есть для командировок. Сел как пан, да погоняй себе…

Все дружно захохотали. Прежде я не слышал, чтобы в газетах держали лошадей для транспортных услуг. Что ж, можно и на кобыле иногда проехать. Дома подростком приходилось часто гонять коней на выпас. И ничего, ни разу не упал, хотя держаться можно было только за конскую гриву.

Когда вдоволь посмеялись, женщины предупредили, чтобы я не слишком торопился следовать их совету. Полина (редактор) вряд ли даст лошадь в мое распоряжение. Конь нужен, чтобы «сотки» начальников обрабатывать, а не разъежать по району… Однако насмешницы ошиблись. Редакторша сама предложила мне съездить в удаленный колхоз верхом, так как дорога туда топкая, на велосипеде не доберешься. А надо было срочно подготовить корреспонденцию о ходе сева озимых. Я быстро собрался и двинул в путь. Думал, крестьяне будут смеяться, но никто не обратил внимания на «казака». В то время на весь район были две-три легковушки, так что многим приходилось пользоваться лошадиной силой. Одним словом, поручение я выполнил, но больше моя начальница не предлагала ездить на кобыле. В моем распоряжении были попутные машины и велосипед.

Однажды взял меня с собой в колхоз председатель райисполкома Красневский: видно, ему было интересно познакомиться с новым человеком, всю дорогу расспрашивал, откуда я, кто родители. Когда прибыли на место, я сказал, что мне обязательно надо взять интервью у агронома.

– Давай, давай, только не затягивай надолго, – предупредил он и добавил, – потом приходи в кабинет председателя колхоза.

Там мы не задержались, сразу пошли на квартиру к «красному помещику». Он выставил на стол домашние припасы: колбасу, ветчину, отбивные, разные салаты, а выпивка была одна – медовуха.

Выбрались мы от гостеприимного хозяина в потемках, так что вряд ли кто заметил, как мы неуверенно плелись к машине начальника. В райцентре Красневский не отпустил меня домой, пригласил в свой кабинет. Мы долго беседовали. Используя момент, я задал ему деликатный вопрос, который в других обстоятельствах не осмелился бы поднять: почему сдача зерна государству считается первой обязанностью? Колхозы только начали уборку, зерно еще сырое, техники, в том числе автомобилей, не хватает. А их загружают этим полусырым зерном и гонят на приемный пункт за тридцать и более километров. По-хозяйски сначала надо бы убрать если не все, то значительную часть посеяного, просушить и тогда начать сдачу государству.

Начальник внимательно выслушал меня, поерзал на стуле и неожиданно строгим голосом заявил: «А вот этого я тебе не скажу!» По-правде говоря, мне уже и не надо было объяснять. Я сам докумекал, в чем причина такой практики. Во-первых, к лету в государственных закромах зерна оставалось в обрез. Во-вторых, начальники опасались, что если послушаться колхозников, то недополучишь большое количество хлеба. Не углядишь, как в хозяйствах начнут раздавать зерно на трудодни, скармливать скотине, просто разворовывать. А на трудодень, чего доброго, определят не 200—300 граммов, а 2—3 килограмма. Только уступи им, и город останется без хлеба.

Грустные впечатления

В таком же и даже худшем положении находились почти все колхозы республики. Промышленность не обеспечивала в нужном количестве деревню тракторами, комбайнами, автомобилями, прицепными инструментами. К тому же весь машинный парк был сконцентрирован на усадьбах МТС, которые имели свои трудности с ремонтом техники: постоянно не хватало запчастей. Тракторы часто ломались, подолгу простаивали.

За несколько месяцев я объездил весь район, все хозяйства. Видел все своими глазами, писал об этом в газете. Впечатление было очень грустное. Отсутствие элементарного порядка на колхозных усадьбах, на животноводческих фермах, старые, полусгнившие хозяйственные помещения, грязь возле зданий и на улицах, пустые прилавки магазинов, люди, одетые в замусоленые телогрейки – смотреть на все это было больно.

Даже в Красной Слободе хлеб выдавали по спискам. Между тем район хотя и небольшой, но по своим потенциальным возможностям мог выпускать много разной продукции, так как имел плодородные земли. Но эти возможности не использовались так, как надо. Даже на востоке БССР я услышал ту же поговорку «раньше было паново, а теперь планово», которую слышал в Барановичском и Наровлянском районах, где проходил практику.

Выходит, в разных уголках Беларуси люди одинаково оценивали свое положение. Не колхозники определяли, сколько чего выдать на трудодень. За них это решали во властных кабинетах. Там сидели «мудрые головы», которые заботились прежде всего о том, чтобы обеспечить город, а колхозникам давали то, что останется. Оставалось мало. Совсем мало. В таком случае, откуда у сельского жителя возьмется желание «вкалывать» на колхозных полях или на фермах, утонувших в навозной жиже? Как в старину у крепостного крестьянина, так теперь у советского хлебороба не было заинтересованности в результатах своего труда. Фактически он был крепостным. Без согласия руководителя не мог оставить колхоз, у него ведь и паспорта не было.

Многочисленные решения партийных и советских органов о дальнейшем развитии сельского хозяйства, которые часто появлялись в печати, не давали результатов именно по указанным причинам. Они только констатировали, что колхозы и совхозы не выполняют планов и социалистических обязательств по полеводству и животноводству, что низкие урожаи зерновых, картофеля и других культур, мало получают молока и мясо, не принимают мер по укреплению кормовой базы, улучшению лугов и выпасов…

Постановления обязывали нижестоящие органы, руководителей хозяйств принимать меры по исправлению недостатков, усиливать организационную и политическую работу среди тружеников деревни. В газетах часто публиковались письма передовиков сельхозпроизводства, которые списывали все недостатки на низкую трудовую дисциплину колхозников. Авторы заметок требовали создать вокруг лентяев обстановку нетерпимости… Напрасные желания: невозможно заставить людей ударно работать на голом энтузиазме. Надо, чтобы старание человека хорошо оплачивалось, но постановления партии и правительства об этом даже не упоминали.

Нас, студентов, тоже каждый год «гоняли» на бесплатные работы, обычно на уборку картошки. Целый месяц, часто в дождь и холод, мы копошились в поле, не получая за это ни рубля. Работали фактически только за харчи, причем в своей одежде и обуви, ведь спецодежды никто не давал. У меня однажды во время картофельного аврала оторвалась подошва в ботинке. Что делать? Мастера в деревне не было, а в город руководитель не пускал. Пришлось подвязать подошву бечевкой и продолжать «битву за урожай». Кстати, для студентов было бы неплохо, чтобы колхоз дал каждому хотя бы корзину картошки в качестве платы за ударный труд – ни разу не дали, и разговора об этом не было. Интересно то, что колхозники в это время собирали «второй хлеб» на своих приусадебных участках. Заставлять их идти на общественную работу никто не отваживался, потому что собственная картошка являлась почти единственным спасением от голода зимой.

Студентов использовали не только в качестве рабсилы. После сентябрьского Пленума ЦК компартии 1953 года, объявившего очередные «меры по подъему сельхозпроизводства», нас, третьекурсников, отправили в колхозы Минского района – выступать с докладами о решениях этого пленума. Тогда я лишний раз уверился, насколько тяжелым было положение в деревне. Апатия, безысходность, разочарование – таким было настроение крестьян. Старый колхозник, у которого я ночевал, прямо сказал: «Все мы потеряли веру в перемены к лучшему. Мы только работаем, а придется делить добытое – выходит по сто – двести граммов зерна на трудодень. Все почти даром забирает государство»*.

/* 200 грамм на трудодень, это составляет, при 25 рабочих днях, всего-навсего 5 кг зерна в месяц. За год – 60 кг, т.е. три мешка. Реально, это не «плата», а дармовая работа. – Прим. ред./

А сейчас? Прошло уже десять лет мирной жизни, но положительных сдвигов почти не видно. Везде беспорядок. Застой. Упадок. По словам вождей, в колхозах и вообще в стране жизнь должна процветать, а на деле происходит обратное. Почему? Эти вопросы не давали покоя. Мои надежды на то, что критика в газете будет содействовать искоренению недостатков, оказались просто смешными. Постепенно до меня доходило, что причины упадка гораздо глубже. Они кроются в самой природе власти, в том, что в стране нет никакой демократии. Формально Конституция гарантирует права граждан, а на деле отсутствует свобода слова и печати, митингов и собраний, забастовок и демонстраций…

Взять деревню – даже те права, которыми якобы имеют колхозники, реально отсутствуют. Статус сельхозартели позволяет селянам принимать участие в управлении хозяйством, но фактически всем заправляет председатель правления, человек, которого поставил районный комитет партии через райисполком. Жаловаться некому.

Мои попытки поговорить о бесправном положении колхозников вызывали настороженность. Такие вопросы никто не хотел обсуждать. Очень показательно и то, что никто словом не заикнулся о событиях во время Слуцкого восстания 1920 года, хотя в нем активно участвовали жители Вызны (так раньше называлась Красная Слобода) и всей волости, входившей тогда в Слуцкий округ. Вот как запугали народ! Родители боялись доверить эту тайну даже своим детям и внукам!

Кто виноват и что делать?

Рано или поздно эти вопросы возникали у каждого, кто задумывался о нашей жизни. С одной стороны, коммунистическая теория якобы открыла путь к благополучию и счастью людей. Но на практике получалось совсем иное. За десять послевоенных лет наши бывшие враги – Западная Германия, Италия и Япония, восстановили разрушенные войной города, достигли огромных успехов в развитии промышленности и сельского хозяйства, повышении благосостояния народа. А Страна Советов по-прежнему не могла вылезти из нищеты и отсталости. Почему?

Да потому, что на Западе граждане имели политические и экономические свободы и могли сами решать свои проблемы. А в Советском Союзе диктататура партийных боссов препятствовала нормальному развитию экономики. Дали бы советским людям свободу, возможность проявить свои способности, как было при НЭПе, и они за немногие годы добились бы подъема народного хозяйства.

Но об экономической свободе в то время речь вообще не шла. Партия постоянно утверждала, что общественная собственность на средства производства эффективнее частной, хотя жизнь убедительно опровергала эту марксистскую догму. В странах «народной демократии», где установился коммунистический режим, люди тоже оказались в условиях всеобщего дефицита товаров и полуголодного существования.

Когда умер усатый «батька», многие надеялись, что советская власть вернется, как тогда говорили, к «ленинским принципам» государственной и партийной жизни. Мы наивно верили в то, что Ленин был «истинным демократом» и «мечтал о всеобщем изобилии». Я тоже поддался на эту глупость, решил написать письмо в ЦК КПСС. Думал, пусть и оно послужит делу «восстановления ленинских норм».

О чем писал? Главный «акцент» сделал на отсутствии демократии в стране, на необходимости освободить печать от засилья цензуры, чтобы люди могли свободно критиковать деятельность компартии и советской власти.

Письмо я отправил в ноябре 1955 года, еще до ХХ съезда КПСС, который состоялся в феврале следующего года, и где Н.С. Хрущев выступил с докладом «О преодолении культа личности Сталина и его последствий». Выходит, я раньше партии развенчал «вождя всех народов», назвав его средневековым тираном…

Содержание письма заставило меня подумать о санкциях, которые «органы» могут применить к автору. Было ясно, что, несмотря на некоторое смягчение политического режима, его суть мало изменилась. Потому я решил подписать послание вымышленной фамилией. Конечно, это не совсем этично, но, с другой стороны, разве этично сажать человека за решетку только за то, что он осмелился высказать свою мысль? Так что делать? Посылать или не посылать?

Павел-тракторист, у которого я жил на квартире, в ответ на мои сетования, что горько видеть бардак, творящийся в колхозах района, рубанул безапелляционно: «Брось ты дурить голову! Имеешь хорошую должность, так работай себе. Какая тебе разница, что происходит в колхозах? До фени все это, пусть начальство думает, что делать»…

Но я не послушал «человека из народа». Я был в таком состоянии, что не мог молчать. Глубокое разочарование от близкого знакомства с советской жизнью заполонило меня. И я все же решился потревожить кремлевских кормчих…

Они оказались верны себе: в местные органы поступил приказ: найти и наказать! Через какое-то время меня вызвали в райком комсомола. Там уже ждал сотрудник минского областного управления КГБ. Он потребовал объяснений моего антисоветского поступка. Я коротко ответил, что в письме высказал свои мысли о положении в стране. А против советской власти никаких преступных намерений не имею. На этом разговор кончился, посланец органов явно был недоволен мною. Не помню, кто именно, но кто-то из районных начальников сказал: «Надо было каяться, клясться в верности партии и советской власти. Иначе загремишь в какую-нибудь Воркуту». Он как в воду смотрел…

Вслед за гэбистом в райцентр приехал работник обкома комсомола и забрал меня с собой. На заседании обкома исключили из организации и предложили обращаться в ЦК, если не согласен. Хотя вопрос этот могли обсудить по месту работы, или на пленуме райкома комсомола, но выносить столь деликатную проблему на рассмотрение в райкоме посчитали нецелесообразным. Зачем молодежи знать, что в ее рядах оказался инакомыслящий. Юноши и девушки у нас «идейно закаленные и морально выдержанные», надежная опора и резерв партии. А с отщепенцем сумеют разобраться высшие инстанции.

Через несколько дней я уже стоял перед бюро ЦК комсомола. Выслушали меня. Много вопросов не задавали, они и так все уже решили. Особую активность проявил только какой-то военнослужащий, видимо, сотрудник армейского комсомола. Он все время крутился на стуле и явно подбивал меня признаться в связях с заграничными пропагандистскими центрами….

– Наверное, голоса разные слушаешь? – распекал румяный юноша.

– Нет у меня приемника, – пытался я отбиться от этого заядлого активиста.

О финале догадаться нетрудно. Надеяться, что комсомольские бюрократы пожалеют беднягу, было наивно. Они сделали то, что от них требовали, исключили из комсомола. Теперь в любой момент можно было ждать «гостей».

Арест и следствие

У меня было еще время, чтобы спрятаться от чекистов, сбежать куда-нибудь в Сибирь или на Далекий Восток, в тундру, наконец – в бескрайнем Союзе глухих углов хватало. Но не было желания. Жить под постоянной угрозой разоблачения не хотелось. «Пускай уж судят! Много не дадут, не то время», – махнул я рукой на все заботы.

…Они пришли рано утром. Вместе с другим бездомным мы беззаботно спали в университетском общежитии. Сильный стук в двери свидетельствовал, что появился начальник, который вправе прервать наш сон. Пришлось вставать. Открыл и сразу сообразил, что это они…

– Ваша фамилия? Мы из КГБ, поедете с нами, – промолвил, показывая некое удостоверение, один из «гостей».

Я собрал вещи. Дебелые мужчины в одинаковых серых плащах сопроводили меня к потрепанной легковушке «Победа», посадили посредине. Чтобы не сбежал…  Приехали быстро. Областное управление КГБ находилось тогда в трехэтажном здании на площади Свободы.

Вскоре завели в какой-то кабинет, где сидели двое мужчин строгого вида. Они назвали себя: начальник управления и заместитель прокурора. В отличие от прежних довольно приветливых дядек эти сразу набросились с бранью: как ты, негодяй, осмелился сочинить антисоветский опус, оскорбить партию и правительство. А когда согнали злость, прокурор объявил, что меня задерживают в качестве обвиняемого по такому-то делу.

Потом отвезли в «американку», круглую тюрьму, которая находится во внутреннем дворе республиканского КГБ. Перед тем как отвести в камеру, пожилой старшина провел тотальный шмон не только вещей, но и тела… Заставил раздеться до трусов, осмотрел спереди и сзади. Заглянул и в рот, и в жопу. Взяли отпечатки пальцев, сфотографировали в профиль и анфас. Для тамошних служащих это было обычное занятие, но мне оно показалось дикостью. Подумал: вот так работает карательный механизм бесчеловечного государства. Ну пусть бы смотрели в задницу какому-то уголовнику, умеющему ловко прятать что-то запретное, а пострадавшего «за язык» можно избавить от таких деталей осмотра. Так нет же, знай, что здесь с тобой могут сделать все, что захотят: принизить, унизить, избить…

Поместили в одиночную камеру, где кроме кровати с суконным одеялом ничего не было. Камера настолько узкая, что если протянуть руки, то почти достанешь до стен. Вверху, под потолком, слабо светилось небольшое окошко с рифлёным стеклом. От стены до двери с «кормушкой», через которую подавали еду, и «глазком» для наблюдения за арестантом было шесть шагов. Вот и все пространство! О режиме можно было узнать из бумажки, висевшей на стене у дверей. Тебовалось строго выполнять все приказы администрации, вставать при посещении начальников и т.д.

Вскоре вызвали на первый допрос (допросы продолжались более двух месяцев). Следователь лейтенант Карнач отозвался человеком молодым и вежливым, за все время ни разу не повысил голос, не то чтобы кричать или оскорблять. Правда, и дело мое было простое, подследственного не требовалось «ломать», чтобы вытащить из него нужные показания. Все как на ладони. Прежде всего само письмо на пятидесяти страницах рукописного текста давало массу «обличительного» материала для каких угодно выводов. Наиболее подходила статья 72а Уголовного кодекса БССР об антисоветской агитации и пропаганде.

Но следствие не могло установить, действительно ли я занимался этой самой агитацией и пропагандой. Безусловно, письмо «изготовил» и отослал в ЦК партии, но я его не распространял, никому не давал читать. Отправил «наверх» и все.

Следствию важно было выявить корни крамолы, установить, где я набрался антисоветских взглядов. В университете? Значит, там были пропагандисты и агитаторы. Кто они? Отсюда требование следователя: «Назовите своих друзей!» Вот и думай: если назовешь, у парней будут неприятности. Мало ли с кем вел разговоры, спорил. Они ведь писем не писали, мое «произведение» не читали. Зачем втягивать их в эту историю? Поэтому заявил: «Не было никаких друзей!»

Чекист взвинтился: «Как это не было? Пять лет учился в университете и ни с кем не сблизился? Тогда называй, с кем жил в общежитии!» Здесь деваться было некуда. Но это не страшно, мало ли с кем жил в одной комнате. Потом однокурсников допрашивали. Они ничего не сказали во вред мне. Обвинение в антисоветской агитации повисло в воздухе. Не находило убедительного обоснования. Пришлось остановиться на «изготовлении и хранении антисоветского документа».

Отчасти мне повезло: начиналась политическая «оттепель». Уже не только на закрытом заседании ХХ съезда Хрущев зачитал доклад о культе личности Сталина. Специальное письмо об этом читали на собраниях актива во всех районах. О том же было принято постановление ЦК партии. В концлагерях работали комиссии по пересмотру дел безвинно осужденных, многие были оправданы и вышли на свободу.

Но все это не значило, что можно безнаказанно критиковать «родную» советскую власть. Многого захотел! Моя история ярко подтвердила эту неоспоримую истину…

Суд и путешествие в лагерь

В октябре 1956 года мое дело наконец передали в Минский областной суд. Обвинение осталось прежним: антисоветская агитация и пропаганда… Назначенный судом адвокат перед началом процесса подошел ко мне и сказал: «В моих услугах нет смысла. Никто тебя не защитит. Все равно поедешь в лагерь. Так что, если хочешь, сам себя защищай».

«Вот это адвокат» – подумалось мне. Впрочем, я придерживался такой же мысли относительно своего дела, поэтому не возражал. Какой толк от такого специалиста?. Как и большинство тогдашних юристов, он не желал вести политические процессы из-за их бесперпективности.

На суде я говорил то же самое, что во время следствия: «Агитацией и пропагандой не занимался. Письмо никому не показывал, никому не рассказывал о нем. Никогда не имел целью подрыв советской власти, только критиковал недостатки, на которые не раз указывали сами руководители партии и государства».

Однако ничего не помогло. Приговор был запрограммирован заранее. Меня осудили на два года лишения свободы в исправительно-трудовом лагере.

Через несколько дней отправили к месту отбытия наказания, о котором никто ничего не сообщил. Первой остановкой на этом пути была Оршанская пересыльная тюрьма. Нас выгрузили из пресловутого «столыпинского» вагона, в котором ехали из Минска, и приказали строиться в колонну. Здесь я услышал печально знаменитые слова команды: «Требую строго придерживаться порядка движения. Шаг влево, шаг вправо – стреляю без предупреждения». Колонну окружили охранники с автоматами и овчарками. Крики конвоиров и лай разъяренных собак производили жуткое впечатление.

Со временем привыкаешь ко всему, но впервые продемонстрированный тюремный порядок запомнился навсегда. Вот таким было истинное лицо советской власти. Случайно сделаешь шаг вне строя, чтобы обойти какую-нибудь лужу, а на тебя спустят овчарку или заядлый службист-охранник застрелит без малейших колебаний.

В Орше пробыл недолго. Две ночи валялся на деревянных нарах, спал в верхней одежде, в такой тесноте, что с трудом удавалось повернуться с одного бока на другой. Серым утром опять построили и повели на станцию, где в глухом тупике, подальше от глаз свободных людей, стоял наготове знакомый вагон.

Еще засветло прибыли в Москву. Здесь, как и в Минске, зеков перевозили в «воронках», где имелись маленькие кабинки. В каждую запихали двух «пассажиров» вместо одного. Хорошо, что ехать было недалеко, на Красную Пресню, где большевики устроили пересыльную тюрьму. Но в тот моент она оказалась полупустой. Я почти до вечера сидел один на всю большую камеру. Правда, позже привели троих москвичей, рабочих. Старший из них подошел ко мне познакомиться. Спросил, откуда и за что здесь оказался. Когда услышал ответ, рассмеялся: «Здесь мы все против советской власти».

В мордовских лесах

«Погулять» в столичной тюрьме долго не довелось. Вскоре в автофургонах нас доставили к спецвагонам и повезли на восток. «Есть слух, что в Мордовию загонят», – утверждали бывалые зеки. Их предположение сбылось. Я попал в лаготделение № 7 Мордовского управления исправительно-трудовых лагерей. Здесь были только политзаключенные.

Что представлял собой советский концлагерь? Это относительно небольшой барачный поселок за колючей проволокой. В одноэтажных деревянных строениях находились жилые помещения для зеков, разные хозяйственные подразделения, столовая, администрация лагеря и т.д.

«Мой» барак состоял из двух больших комнат, в каждой находилось по 20 двухъярусных нар, на которых могли разместиться 80 человек. Комнаты разделял коридор, там стоял стол, где зеки «забивали козла». Раньше бараки днем и ночью закрывали на замок. Только после восстаний, которые прокатились по лагерям после смерти Сталина, замки сняли и людям разрешили свободно ходить по зоне. Однако из-за перенаселенности в бараках было душно. Спёртый вонючий воздух мешал нормальному отдыху после трудового дня.

К жилому поселку примыкала рабочая зона, тоже обнесенная колючей проволокой и строго охраняемая. Здесь делали футляры для приёмников Саратовского радиозавода. Мне приказали идти в цех, где шлифовали футляры. Перед этим их надо было вручную подчищать циклей. Я походил несколько дней и убедился, что норму никак не выполню.

– Будешь даром «вкалывать», лучше совсем не являйся туда, – подсказали лагерные старожилы. Я так и поступил. В то время не обязательно было ходить на работу.

Но вскоре в барак наведался начальник цеха и выдал заработок за месяц. Против моей фамилии значилось всего несколько рублей. Он спросил у меня, откуда прибыл, за что наказали, какая специальность. Посочувствовал и предложил назавтра подойти к нему в цех. Выяснилось, что несколько дней тому назад рабочий инструменталки отбыл свой срок и поехал домой. Вот начальник цеха и поставил меня на его место. Так я приобрел более подходящее для себя занятие. Освоился довольно быстро.

Правда, поначалу мою работу проверял и подсказывал, как правильно выполнять заточку и загиб еще один рабочий инструменталки, Микола – он отбывал срок за участие в украинском национальном движении. Мы с ним работали слаженно, никто нам не высказывал никаких нареканий. Меня особенно порадовало то, что здесь были так называемые «зачеты»: за один рабочий день засчитывали два дня заключения. Благодаря этому я вышел на свободу почти на год раньше срока. Но пока до этого было еще далеко.

Первые дни принесли много впечатлений от знакомства с лагерным бытом, с людьми, которые отбывали срок. Здесь содержалось около тысячи заключенных. Раньше было больше. Многих отпустили домой, реабилитировали. Как уже сказано, я попал во время либерализации лагерного режима: можно было не работать, получать посылки, писать письма без ограничения количества. Сняли замки с бараков. Но все же условия содержания заключенных оставались нелегкими. Тесные грязные бараки, однообразная малокалорийная еда: трижды в день давали постные крупяные каши, в обед добавляли такой же суп, обычно ячменную крупянку с вареной рыбой, пайку хлеба и чай. Из ничтожного заработка высчитывали за еду и одежду. За счет труда заключенных содержалась многочисленная администрация и охрана лагеря.

Не удивительно, что люди высказывали недовольство, готовы были участвовать в акциях протеста. Однажды, например, попытались объявить забастовку и не выходить на работу. Но замысел не удался, потому что группа зеков-сексотов не подчинилась общему решению. После долгих горячих споров они все же побрели в рабочую зону, за ними потянулись и остальные.

Другим разом произошла стычка с «кумом» – начальником особого отдела. Началось с того, что из «бура» (барака усиленного режима) услышали крики зека, который там избивали за какой-то проступок. Люди сбежались к бараку и потребовали прекратить насилие. Быстро собралась целая толпа, кто-то сообщил начальству. Прибежал «кум», стал бросаться на людей, толкать, заставлял разойтись. В ответ один из «смутьянов» схватил увесистое полено и так врезал чекисту по затылку, что тот упал. Сразу все разбежались: за нападение на служащего лагеря грозил новый срок.

К сожалению, через несколько дней парня все же нашли и отправили в другое место. Этот факт снова подтвердил, что в лагере много сексотов («стукачей»). Чтобы запугать заключенных, за забором напротив «бура» построили вышку. Там, если надо, могли установить пулемет и открыть стрельбу по толпе…

Происшествие возле «бура» долго обсуждали, вспоминали бунты и восстания в других лагерях. В нашем бараке «квартировал» земляк-минчанинк Саша Ходор. Его прозвали Сашка-беларус. Однажды он поведал мне свою лагерную эпопею.

– Это было в время войны, – начал он. – Наш танковый полк после тяжелого перехода только что остановился на отдых. Вдруг видим – подъезжает «Виллис». Из него вылез сотрудник СМЕРША и, ничего не говоря, достал пистолет и выстрелил в нашего механика-водителя. Пока мы очухались от этого чрезвычайного происшествия, он сел в машину и помчался по дороге. Решение могло быть одно: наказать негодяя. Я быстро прыгнул к пушке и на третий раз попал в «Виллис»…

Сашу арестовали. Военный трибунал определил максимальный срок: 25 лет лагерей строгого режима. Здесь необходимо пояснить, из-за чего разгорелся сыр-бор. Дело в том, что на марше смершевец, обгоняя колонну, опасно приблизился к танку. И тот немного зацепил начальственную легковушку. Смершевец видимо посчитал, что на него хотели наехать, и вот так расправился с водителем. Без следствия и суда…

Саша Ходор за десять с лишним лет заключения прошел через многие сталинские лагеря. Везде в них господствовали уголовники. Они жестоко расправлялись с политзаключенными, отбирали у них одежду, продукты, посылки, избивали, а при попытке сопротивления могли пырнуть ножом или вообще убить. Охрана смотрела на это сквозь пальцы. Чтобы остановить насилие, надо было объединиться. Саша сумел это сделать, он убедил изверившихся мучеников, что они в состоянии дать отпор нелюдям, если будут дружно и смело поддерживать друг друга.

С той поры начались частые стычки между противниками. Нередко они доходили до настоящих побоищ: в ход шли ножи, ломы, арматура, всякие подручные средства. Команда во главе с Ходором настолько решительно действовала, что «урки» стали сдавать, уклонятся от стычек и больше не осмеливались грабить политзаключенных. Сашу и других «бойцов» лагерное начальство переводило в другие лагеря, увеличивали сроки заключения. Но они везде наводили свой порядок, ставили уголовников на место. Вот тогда и пошла молва о знаменитом Сашке-беларусе.

Я уже на московской пересылке услышал это имя. Один «урка», желая доказать, что он участвовал в страшных драках с политзаключенными, осадил своего оппонента словами: «А ты знаешь Сашку-беларуса? Это же его команда разгромила нашу малину»…

Саша Ходор недолго пробыл в лаготделении № 7. В это время по договору с польским правительством заключенных-поляков отправляли на родину. Вот Саша и использовал шанс: записался поляком и уехал в Польшу.

Кстати, тогда же отправились на родину и испанские эмигранты. Франко добился, чтобы дети бывших республиканцев и даже коммунисты могли вернуться домой. Подумалось: везде родная страна, как любая мать, заботится о своих детях, прощает их “грехи” и зовет в свои объятия. А наша, словно злая мачеха, только издевается над своим народом, держит его в голоде и холоде, гноит в лагерях и тюрьмах, доводит до людоедства, о чем тоже не раз вспоминали заключенные…

Памятной для меня осталась встреча в лагере с еще одним неординарным человекам – Тимохом Востриковым. Высокий красивый парень, однажды он собрал нас и рассказал о Беларуской Народной Республике, поскольку в тот день исполнилась очередная годовщина со дня ее провозглашения. Я знал о дате 25 марта, но не отмечал этот великий праздник беларусов. Да и надо честно признать: школа и университет никак не содействовали тому, чтобы учащиеся знали правдивую историю своей родины. Наоборот, старательно скрывали ее, всячески фальсифицировали. Если где-то и вспоминали БНР, то всегда в унизительном контексте. Дескать, это миф, почти ничего не было, телеграмму кайзеру посылали и т.д.

Одним словом, посредством вранья, искажения исторических фактов готовили из нас интернационалистов, а еще точнее – национальных нигилистов. Достаточно отметить, что ни разу ни один преподаватель не привел полного названия древнего беларуского государства. Все говорили: Великое Княжество Литовское. Только во времена перестройки, когда начали появляться более объективные работы ученых, я узнал, что полное название государства звучит следующим образом: Великое Княжество Литовское, Русское и Жамойтское. Значит, не только Литовское! Вот как хитро и подло прятали от нас нашу историю.

А Тимох Востриков, несмотря на то, что ВУЗ кончал за границей, прекрасно все знал и собщил мне и другим слушателям подлинные события нашего прошлого.

На свободе

Мне повезло, что я попал в лапы советской карательной машины в те времена, когда она немного смягчила свою бесчеловечную практику. Благодаря зачетам рабочих дней мое «сидение» в лагере сократилось почти наполовину.

В день отъезда получил железнодорожный билет, булку черного хлеба и две жестянки кильки в томатном соусе… На дорожные расходы начальник лагеря дал 10 рублей. Я спросил, почему так мало, почти за целый год работы всего столько?! Квадратная морда тюремщика вспыхнула огнем, пронизывающие зенки прокололи меня навылет.

– А кормили тебя за что? – заревел начальник так, что огромный его живот затрясся, словно в лихорадке, – иди лучше по хорошему, – угрожающе добавил этот советский цербер.

Действительно, я посчитал за лучшее оставить «дискуссию», схватил свои манатки и быстро пошел к железной дороге, а то чего доброго арестует, скажет, что бросился на него с кулаками – попробуй потом докажи, что ты не верблюда. Самый справедливый советский суд поверит ему, а не мне…

В вагон еле влезли. Проводницы знают, что здесь лагерь на лагере и основные пассажиры зеки, могут обокрасть, учинить драку… Поэтому не хотят пускать, хотя суешь ей билет в руки. Подействовало, пожалуй, то, что заявили: мы не уголовники, а политические.

В Москве простился с друзьями: на Минск я остался один. Поскольку до поезда было почти восемь часов, решил совершить экскурсию по столице. А потом подъехал к Кремлю и стал в длинную очередь к мавзолею Ленина и Сталина – хотелось взглянуть на людей, создавших лагерную империи. Ничего особенного не увидел: труп и еще один труп.

В Минске зашел в КГБ, чтобы забрать документы. Молодой лейтенантик с удивлением сказал: «Ты так быстро вернулся?…» Вот, думою, здорово, они хотят, чтобы ты как можно дольше оставался «в местах не столь отдаленных», хотя и не было за что. Но спорить не стал, получил документы и пошел. Дома побыл с неделю, затем начал искать работу…

Автор: Фёдор Кардаш,  / Из сборника «Боль сквозь годы». Минск, 2004, с. 88—126. Перевод и редакция А.Е. Тараса./, альманах “Деды”, выпуск 6

Справка: Фёдор Иванович Кардаш родился 5 января 1932 года в деревне Хорошки Дятловского района Гродненской области. В 1955 году, после окончания факультета журналистики БГУ, работал литсотрудником в районной газете. Осенью того же года написал письмо в ЦК КПСС, в котором изложил своё понимание причин системного кризиса в сельском хозяйстве СССР. За это в 1956 году был осужден на 2 года лагерей. Посля отбытия срока заключения работал в разных местах. В 1961 году переехал в Лиду, работал литсотрудником в газете «Уперад». С 1966 года 20 лет работал корреспондентом газеты «Гродзенская праўда» па «Лидскому кусту» (г. Лида, Лидский, Ивьевский и Вороновский районы). В начале 90-х основал первую лидскую негосударственную газету «Народная трыбуна» (позже «Голас з Ліды»). В 1995 переехал в Минск.