Інстытут беларускай гісторыі і культуры

Возмущение на почве разрушения

stuzynskaja_nina_bielarus_miacieznaja 1Репрессивная экономика

Отчего массовые восстания крестьянства стали фактом действительности в начале 20-х годов прошлого века? Какие социальные и политические обстоятельства привели беларускую деревню в разъяренное состояние?

В советской историографии имелся для этого набор простых объяснений. Политика первых лет советской власти, так называемого «военного коммунизма», была тяжела для крестьянства, но ее обусловила необходимость классовой борьбы, борьбы пролетариата за победу в гражданской войне, навязанной свергнутыми эксплуататорами. Эта победа была нужна самому крестьянству. Советская власть, большевики, несмотря на отдельные «нетипичные» отклонения, действовали на деревне правильно, своевременно и обоснованно, вот только эсеры и кулаки смогли подбить часть обманутого ими крестьянства на мятежи.

«Появление бандитизма и рост его активности… вызвано целым рядом причин и в первую очередь враждебным отношением к советской власти кулачества», – так объясняли беларуские авторы крестьянские восстания. Но на какой почве возникла враждебность? Кто такие кулаки и отчего они выступали против новой власти? Ярлыки, навешенные на целые группы населения, избавляли от необходимости объяснений, поисков причин и последствий явлений. Не в почете были цифры. Какой процент населения оказался в повстанческих формированиях? Вся деревня, большая часть крестьян, незначительное количество или так называемое «отребье»? Для объективной оценки событий такие вопросы очень важны.

Среди других причин историки отмечали дезертирство и пограничное положение Беларуси. Дезертирство констатировалось как факт без рассмотрения причин. Наличие дезертиров в рядах повстанцев объяснялось их отсталыми взглядами, аморальным и даже криминальным поведением. В качестве весомого аргумента преподносилась мысль известного большевика А. Мясникова (Мясникяна), который в 1920 году возглавлял политическое управление Западного фронта Красной армии РСФСР. Людей, уклонявшихся от мобилизации в Красную армию, главный ленинец в Беларуси зачислил всех скопом в «провокаторы, предатели, мародеры»*.

/* Хохлов А.Г. Крах антисоветского бандитизма в Белоруссии. 1917—1925 гг. Минск, 1981, с. 19. /

Безусловно, близость границы с Польшей определенным образом повлияла на развитие движения сопротивления, но выводы об «импортном» его характере, как это делало большинство тогдашних авторов, огульны. Это просто уловки, повторение объяснений советских карателей: дескать, все проблемы – из-за границы, центры «бандитизма» – Пинск, Лунинец, Молодечно, Несвиж вовсе не беларуские города, а польские**.

/** См.: Кароткі нарыс гісторыі міліцыі Беларусі. Мінск, 1927, с. 41./

На самом деле в Беларуси были глубокие причины повстанчества экономического, политического, социального и национального характера. Не пришлые из зарубежья, а местные жители составляли ряды антибольшевистского партизанского движения, из их среды появились вожди и атаманы. Сегодня до сознания тех, кто хоть немного знаком с историей послеоктябрьского десятилетия и желает дать ей объективную оценку, дошла другая, значительно более полная и правдивая последовательность и причинность тех событий. Стало ясно, что непосредственной и фактически единственной виновницей крестьянского вооруженного протеста была большевистская политика в деревне в целом.

Сами творцы Октябрьского переворота это хорошо понимали. Не случайно на места, чтобы как-то пособить малограмотным комиссарам (например, на Витебщине), власти из Петрограда посылали особые анкеты, в которых ЧК требовала:

«Указывать все причины экономического или политического характера, которыми была вызвана данная вспышка: действиями и распоряжениями существующей власти, поведением агентов местной власти, введением хлебной монополии, продовольственным кризисом, мобилизацией и чрезвычайным 10-миллиардным налогом и прочим недовольством, общей политикой Советской власти».

Таким образом, анкета давала целый перечень причин, весьма далеких от влияния эмиссаров зарубежных центров, дезертиров, провокаторов и мародеров.

Экономический авантюризм, политическое насилие и национальный нигилизм новой власти не могли не вызвать сопротивление деревни.

Одна из главных побудительных причин – печально известная продразверстка. Продразверстку ввело еще царское правительство во время мировой войны. Тяжесть ее увеличивалась от года к году. Беларуская деревня была опустошена и обессилена многолетними военными действиями, оккупациями, поборами и грабежами многочисленных войск. Продразверстка в рассматриваемый период превратилась в непосильную тяжесть. Выполнить ее на 100 процентов, несмотря на огромное давление властей, почти никогда не удавалось. Собрать налог, например, в 546 голов скота для жителей Витебского уезда, только за один месяц – апрель 1919 года – было невозможно физически*.

/* Бриль И. Политическая подготовка летней операции 16-й армии в 1920 г. // «Война и революция», 1926, № 11, с. 90; ДАМВ, ф. 294, оп. 1, д. 29, л. 6. /

Очень характерный документ того времени – обращение крестьян, в данном случае Увалкского сельского совета Старосельской волости в местный ревком:

«Мы нашли возможным, идя навстречу советской власти, разверстать 1050 пудов хлеба (16,8 т – Ред.), который своими трудами выполнили добровольно, а больше ни в коем случае выполнить не можем, …ежели все выполним, то на весну поля останутся незасеянными и мы все погибнем… Через наш район переправлялись все войсковые части на фронт. У нас всё отобрали и съели, и к тому же получился большой неурожай по случаю засухи (1920 года – Авт.). И по сему просим продовольственный комитет не разорять нас вконец, не оставлять нас без куска хлеба и без семян. Если наше воззвание не примите во внимание, то делай сами, как знаете…»

Крик отчаяния – это обращение к власти и, главное, без особой надежды на взаимопонимание. Похожими жалобами были завалены волостные, уездные и высшие органы власти.

Несмотря на требования командования Западного фронта, контролировавшего выполнение общего плана заготовки продовольствия – проявить в продовольственной политике «революционную стойкость и изобретательность», на 100 процентов продразверстка голодного 1920 года не была выполнена. Местная власть объясняла это тем, что «у большинства крестьян нет хлеба, некоторые отдают даже последние семена, доказательством чему служит частое поступление на ссыпные пункты отборного зерна». В феврале 1921 года Наркомпродбел (народный комиссар по питанию Беларуси) Адамайтис согласился на выполнение хотя бы 75 процентов разверстки осеннего задания. Он констатировал, что «заготовки к объему задания ничтожны».

Главными методами выполнения разверстки служили угрозы, запугивание, репрессии. Так, приказ № 4 по продовольственному комитету (его подписали председатель ревкома Беларуси А. Червяков, комиссар по продовольствию И. Адамайтис, комиссар по земледелию В. Игнатовский) объявлял на всей территории Беларуси «Неделю продовольствия» (то есть кампанию по безвозмездному изъятию продовольствия у всего сельского населения) и обещал тем, кто попытается противостоять этому мероприятию, аресты и конфискацию имущества*.

/ * Лелевич Г. Бандитизм в Гомельской губернии весной 1921 г. // Известия Гомельского комитета РКП. 1921, № 9-10, с. 4./

Следующий приказ детализировал формы наказаний:

«Всякие отказы от немедленного выполнения разверстки гражданами деревень будут считаться неподчинением советской власти и беспощадно караться. Председателям сельсоветов немедленно таковых арестовывать и направлять в Минск для заключения в Минскую тюрьму. В случаях уклонения деревни от выполнения разверстки немедленно арестовывать председателей сельсоветов, кулацкие контрреволюционные элементы… В случае дальнейшего упорного уклонения приступить к немедленной конфискации причитающегося по разверстке продуктов и скота, а также лишить их прав на получение продуктов городского производства…».

Надо отметить, что последняя угроза была пустым звуком, деревня давно ничего не получала от разрушенного войной города. Крестьяне жаловались, что обычный нож в кооперативе стоит 2000 рублей, тогда как корову отдавали за те же деньги.

Выполнить налоговые требования власти было реально невозможно. Впечатляет один только перечень продуктов и предметов первой необходимости, подлежавших сдаче государству по разверстке. Так называемый «чрезвычйно-революционный налог» включал в себя, помимо главного продукта – зерна (хлеба), еще и картофель, скотина (или мясо), яйца, масло, рыба, мед, овощи, сушеные грибы и ягоды, лён, пенька, овечья шерсть, шкуры животных, валенки и лапти. Причем цифры по всем пунктам доводились на места очень большие.

В рамках плана заготовок обуви только по Витебскому уезду, например, 95310 пар лаптей, на одну волость – примерно 4500—4700 пар. Разумеется, за «невыполнение плана», «за непринятие мер… все ответственные лица будут арестованы и препровождены в распоряжение Губчекавалап» (существовал и такой чрезвычайный орган по валенкам и лаптям). В Гомельской губернии надо было сдать 13 разных налогов с 18 видов продукции крестьянского хозяйства!

Несмотря на то, что вся живность до последней курицы была взята на учет и о мерах по выполнению сметанного и яичного налога требовалось докладывать Червякову и Адамайтису каждые пять дней, а продкомиссии формировались «из лучших элементов», налог на масла и яйца был провален. В этой связи В.И. Ленин прислал в наркомпрод телеграмму, в которой высказал свое возмущение.

Нарком продовольствия Беларуси отреагировал мгновенно, на места полетели угрожающие телеграммы с вопросами насчет принятых мер. «Прибегали ли вы к закрытию рынков, предавали ли суду революционного военного трибунала, как неплательщиков налогов, так и членов волостных сельских советов за халатное отношение к работе…» Но угрозы, закрытие ярмарок, напряженная деятельность военревтрибуналов и заградотрядов не давали желаемых результатьов.

«Наряд на масло выполнить не можем, так как скот забран, т. е. уже мобилизован, сено тоже забрано и солома также, оставшийся скот кормить нечем»…

Примерно такие же письма, как это из Поташенского района, получали власти с мест. Крестьяне уже не обращали внимания на заклинания минского руководства:

«Неисполнение сего равносильно уклонению от ударно-боевых заданий».

Продразвёрстка – это, как говорили в деревне, беда, но не вся. Крестьян пугало и возмущало отсутствие даже видимости порядка и законности в налоговой политике власти. Деревня страдала от так называемых самозаготовок (сверх плана), которыми грешили и агенты пищевой комиссии, и милиция, и военнослужащие, особенно последние. В комитет по продовольствию с мест потоком летели телеграммы и письма с жалобами на армейских грабителей. В жалобах перечислены «доблестные» части конно-кубанской 8-й, 10-й, 48-й дивизий. Незаконными реквизициями занимались воинские части XV армии, дислоцированной на Витебщине. В Борисовском уезде повсюду на крестьянских собраниях звучали слова обиды на наглые действия продотрядов 6-й дивизии:

«…которые разъезжают по деревням, терроризируют население тем, что ищут дезертиров по сундукам и разным узелкам, разрывая и раскапывая содержимое… во многих случаях забирая самые лучшие вещи».

Временные хозяева в Беларуси, являвшейся ареной военных действий, все время менялись. И все грабили. Но есть возможность сравнить аппетиты оккупантов. Волостные земельные отделы, собирая данные о количестве лошадей накануне весеннего сева 1921 года, одновременно провели опрос, сколько взяли красноармейцы, поляки и «бандиты-контрреволюционеры». Беларучская волость, например, дала такие сведения:

«Красная Армия реквизировала 157 коней, поляки и бандиты – 57».

На 10 случаев реквизиций красноармейцами приходились 2 побора поляками и «бандитами» – подсчитали в Меркавичском сельсовете.

Справедливости ради отметим, что власти пытались бороться с преслоавутыми самозаготовками. Командарм Западного фронта М.Н. Тухачевский требовал дела мародеров передавать ЧК и особым отделам для жесткого реагирования. Заместитель председателя СНК И. Адамович вынужден был требовать от командира 2-й дивизии наказания преступников судом военревтрибунала за своеволие и грабительство в деревнях Минского уезда. Чтобы умерить волну возмущения на территории дислокации XVI армии был распространен приказ за подписью заместителя председателя Реввоенсовета РСФСР Эфраима Склянского, который обещал возвращение отобранного:

«Смело требуйте законных вознаграждений в случае реквизиции, пусть никто не останется обиженным…».

Понятно, что при общей нищете голодной, скверно одетой и почти разутой армии, эти обещания остались на бумаге, эффектной, но пустой декларацией.

На все ходатайства крестьян о зачислении в счет налога взятых военнослужащими продуктов, одежды, обуви и другого имущества продовольственные комитеты отвечали отрицательно.

В результате конфискаций, реквизиций и мобилизаций деревня осталась почти без лошадей и семян.

Несмотря на столь горестное положение, крестьяне с большим недоверием отнеслись к так называемым «посевкомам», которые организовывали органы советской власти весной 1921 года чтобы помочь засеять наделы. Намерение советов провести подворный опрос, чтобы выяснить наличие семян и возможности хозяйств в посевную кампанию, окончательно оттолкнули деревню от вновь созданных комитетов. Имея горький опыт, крестьяне считали:

«Теперь дадите нам семена, потом трижды возьмете… загнали нас под камень».

Такое настроение враждебности и недоверия господствовало весной 1921 года на Гомельщине, где волнами раскатилось партизанское движение, получившее в народе название «галаковщина» (по фамилии атамана Ивана Галака).

Вторым крепостным правом называли крестьяне принудительные работы по заготовке топлива, очистке лесов, ремонту дорог, мостов и т. п. Вскоре и местные власти сами пришли к выводу об опасности таких трудовых мобилизаций для крестьянского хозяйства. Частые отлучки хозяев из дома вели хозяйства к упадку, весьма негативно отражались на сельхозпроизводстве в целом. Пленум Минского уездного исполкома 19 мая 1921 года постановил освободить крестьян от трудповинностей и создать специальные рабочие дружины, тем более, что для выполнения большей части работ требовались специалисты.

Однако дельное предложение «снизу» не получило поддержки «наверху». Президиум ЦИК БССР в ответ высказал «свое изумление» (в тексте документа это слово даже подчеркнуто) по поводу совершенно недопустимого решения пленума». Советская власть, по мнению партийных руководителей, не может отказаться от принудительной работы граждан, поскольку это работа бесплатная, а рабочие дружины будут требовать обеспечения. Чиновники высказали надежду, что новая экономическая политика принесет значительное облегчение в тяжком положении крестьянина.

То, что НЭП несет перемены в лучшую сторону, крестьянство увидело далеко не сразу. Потому 1921 год – год упорных мятежей. Это отметили и представители власти. Председатель Гомельской губчека констатировал:

«В связи с введением натурального налога настроение крестьянства (в нашем примере Чаусского уезда – Авт.) несколько улучшается, но все же большинство относится к нему недоверчиво, говорят, что нас теперь подстрекают, чтобы мы засеяли всю посевную площадь, а наступит осень, придут отряды в деревню и все заберут».

Беларуская деревня долго не знала размера налога, но крестьяне вполне обоснованно подозревали, что он не меньше существующих поборов. Только 30 июля 1921 года было распространено постановление Центрального исполнительного комитета БССР за подписью А. Червякова. Оно предписывало в срок от 7 до 12 августа текущего года составить списки по сельсоветам, начислить продналоги и провести проверку в волостных исполкомах. С 17 по 20 августа власти должны были объявить каждому плательщику размер его налога. С 20 августа по 1 сентября все население было обязано сдать в заготовительные конторы ржи и пшеницы не менее 15 процентов от общего количества налога на хлеб и картофель. Таким образом, положение прояснилось только к новому урожаю.

А вот от размеров налога крестьянство буквально застонало. В Минск посыпались письма, их тысячи, почти во всех – жалобы на несправедливо насчитанный налог в сторону, конечно, общего увеличения. Крестьяне растерянно отмечали его непосильность. Даже было создано бюро по рассмотрению жалоб при Минском продовольственном комитете. Как правило, просьбы об уменьшении налога не удовлетворялись. Реквизированное военнослужащими продовольствие в зачет не брали. «В ходатайстве отказать, предложить налог внести полностью», – обычная форма отказа.

Мало или много требовало советское государство? Делать выводы можно на примерах, которых немало сохранилось в архивах. Так, житель Воротовского сельсовета Верлинской волости Игуменского уезда Федор Антонов, 27 лет, имев земли пахотной 3,5 десятины и 0,5 десятины сенокоса, едоков 3 души, из них работоспособный – один, должен был сдать 18 пудов 30 фунтов зерна (302 кг – Ред.) в зачет налога 1922 года. Уплатил только 3 пуда 38 фунтов (65 кг – Ред.). На вопрос суда, почему не заплатил: крестьянин ответил, что не имел возможности. Суду была представлена опись имущества. Этот перечень свидетельствовал, что действительно выполнение налога было за пределами возможности молодого хозяина, имущество которого составляли дом, сарай, корова, поросенок, овца, рожь 7, овса 5, ячменя 3 пуда (вместе – 15 пудов, т.е. меньше, чем налог – Ред.), семенного картофеля 25 пудов.

83 пуда (1328 кг) налога 1922/23 года должен был выплатить крестьянин деревни Кленики (Игуменский уезд) Фелициан Арцимович. Он имел всего лишь 4,5 десятины земли и, как установила комиссия, приехавшая для конфискации имущества за неуплату, «разрушенный дом и сарай, одну корову белую и одну свинью и поросят 6 штук». Комиссия пришла к выводу, что постановление суда выполнить нет возможности «ввиду совершенно бедного положения…» хозяина и возбудила ходатайство перед уездной продкомиссиеяй «об изъятии всего участка земли в госфонд, т. к. ни отрабатывать, ни выполнять налог он не в состоянии». Вот таким образом хозяева лишались собственности и превращались в батраков.

Чтобы добиться снижения размеров налога крестьяне шли на разные уловки. Наиболее распространенный прием – сокрытие истинной площади обрабатываемой земли и увеличение числа едоков. Но власть пристально следила за налогоплательщиками, требовала «виновных немедленно предавать суду реввоентрибунала». Приговоры по таким делам для запугивания населения широко печатали в газетах.

Множество грозных приказов и инструкций, шумная кампания по изобличению неплательщиков в пресе свидетельствовали, что взыскание налогов было очень нелегким делом. Москва требовала нечто невозможное, абсолютно не желая учитывать возможности (точнее – невозможности) края, разрушенного многолетней войной. Правительство советской Беларуси неоднократно обращалось в центр с просьбой уменьшить налог. Председатель Совнаркома БССР Александр Червяков пытался осторожно убеждать московских хозяев:

«Сельское хозяйство окончательно разорено. В истекшем году (1921-м – Авт.) мы в Белоруссии были представлены сами себе… Кулаков у нас уже нет, а есть лишь труженики».

В 1922 году положение улучшилось не намного, официально констатировался тяжелый продовольственный кризис. Приказы советского руководства, разосланные по уездам, требовали «принять чрезвычайные репрессивные меры…». Уездное начальство в свою очередь направляло в волости детально расписанные угрозы. Следующий документ настолько типичен для тех времен, что есть смысл привести его целиком. Бумага направлялась Витуничскому председатели исполкома и продовольственному инспектору.

«Последние проценты выполнять трудно, но выполнять их нужно любой ценой, каких бы то ни было усилий и жертв… Все должны быть на ногах день и ночь и твердо без малейшей слабости держать руководство, никаким просьбам, ни слезам не придавать значения. Наоборот, всех просящих немедленно садить под арест, пусть будут жертвы, но этим покажете всей волости, что нужно выполнять, а то за беднячком стоит кулачок и тоже плачет».

Для более эффективной организации работы налоговой службы были созданы волостные продовольственные «тройки» и «ударные группы», которые посылали угрозы и требования милиционерам и председателям сельсоветов, заклиная непосредственных исполнителей «железной рукой и энергией взыскивать причитающийся продналог».

В марте 1924 года один только Самохваловичский волостной исполком постановил отдать под суд 155 селян. Напряженно работали сессии суда в Волосевичской, Березинской, Дмитровичской и Ухвальской волостях Борисовского уезда. На разные сроки заключения и другие наказания были осуждены председатели волостных исполкомов и сельсоветов «за бездеятельность и халатное отношение к выполнению продналога».

Наказания разваливали крестьянские хозяйства. Например, Иван Кожарский, крестьянин из Волосевичской волости, был осужден на 6 месяцев заключения, с конфискацией «рудого коня и рябой коровы» и с уплатой налога на имущество. Его соседу Тимофею Томашевскому присудили выплату налога в тройном размере. А крестьянин с хутора Марьялива Боровлянского сельсовета Мацей Арцишевский по приговору «народного» суда должен был распрощаться с лошадью-каштанкой, кобылицей 3-х лет, коровой черной, быком, пятью годовалыми свиньями и четырьмя овцами, чтобы уплатить налог в размере 511 пудов 8 фунтов (8,178 т) зерна. Правда, милиционеры, прибывшие на хутор для выполнения решения суда, из перечисленной скотины нашли только две овцы и одну свинью. А хозяин убежал в лес, ибо его ждал новый суд за утаивание имущества. Таких примеров можно привести очень много. Крестьяне невесело шутили, сравнивая фиксированный налог с продразверсткой: «Раньше пень бил Ивана, а теперь Иван будет биться о пень».

Насилие и террор являлись основными средствами решения экономических задач, поставленных большевистской партией и советской властью. В 1924 году налоговая кампания прошла более или менее успешно. Но в докладах с мест отмечалось, что отношение населения к советской власти враждебное. Председатель Хотенчикского исполкома объяснял:

«Причина одна, тяжесть налогового пресса по сравнению с мощностью хозяйств. Население поголовно нуждается»…

Документальные источники рисуют картину общего ухудшения положения беларуской деревни. Люди выживали из последних сил. О нищенском состоянии хозяйства и настроениях отчаяния среди крестьян свидетельствует тогдашняя переписка. Письма, которые люди посылали зарубежным родственникам, внимательно читали в ГПУ и делали «оргвыводы». Так, студент Беларуской сельскохозяйственной академии, происхождением из деревни Велешино Слуцкого округа Сергей Пилипчик был осужден в 1924 году на 3 года концлагеря лишь за то, что пожаловался братьям, уехавшим в Америку, на безнадежно тяжелую жизнь. Будущий агроном писал:

«…положение крестьянина такое, что не то сидеть, не то в лес бежать. Продналога 6 червонцев, а пуд ржи 55—60 копеек*. Чтобы купить плуг и борону надо отдать весь урожай… Живые умирают с голода и холода…».

/* Червонец – это 10 рублей с обеспечением золотом, 6 червонцев – 60 рублей. В червонце – 1000 копеек. Следовательно, при цене пуда ржи в 60 копеек, надо было сдать как налог 100 пудов, или 1600 кг. – Прим. ред./

И в то же время добро, отобранное или привезенное добровольно в так называемые заготовительные конторы, портилось, а то и гибло без надлежащего присмотра. Бесхозяйственность новых господ удивляла и возмущала. Крестьянин, дорожа время, приезжал в контору в 5—6 часов утра. Ворота же открывали не раньше 12-и. Собирались очереди, возникали толпы. Часто пьяный заготовитель оскорблял собравшихся, ругал людей. А мог вообще уехать на обед, заставляя людей потратить целый день.

Учет сданных налогов осуществлялся плохо. Сено принималось «на глазок». Селян обманывали и обвешивали. Сердце хозяина обливалось кровью, когда он видел, что зерно и сено лежит под открытым небом, портится под дождем или гибнет в огне. При перегонах и погрузке в вагоны скотина разбегалась, болела или погибала. Древесина, гвозди, мешки, которые крестьяне собирали с большим трудом, легко разворовывались.

Обобществление результатов труда – это было не только нечто новое и непривычное для крестьянина-хозяина. Главное то, что оно было абсолютно неприемлемо. Деревня приходила в упадок в условиях активной несвободы и агрессивных ограничений. Новый строй демонстрировал яркие примеры экономической бессмыслицы.

Репетиция коллективизации

Беларуская деревня была очень недовольна экономическими экспериментами новой власти. Опыт первых лет строительства социалистического сельского хозяйства принес печальные результаты. Только в Минском уезде было национализировано под совхозы 47 поместий, «где все было взято на учет…» Пытались образовать красноармейские хозяйства («красхозы»), но достаточно безуспешно. Новоделы быстро развалились. Поместья, выделенные под советскую форму хозяйствования, пребывали в упадке, имущество же депортированного «за бандитизм» населения конфисковывалось, новым хозяевам «на прокорм» оставляли мелочь. Тем не менее, состояние их было такое, что они напоминали «богадельни».

На местах пытались раскрыть причины неудач. А поскольку аграрными вопросами в Беларуси занимались в первую очередь военнослужащие, им принадлежала и первая попытка анализа. О тем, что военное руководство искало виновных, свидетельствует приказ № 637 от 4 июня 1920 года, который подписали командующий войсками Западного фронта Тухачевский, член РВС Мулин, начальник советского отдела армии Регингольд:

«…Земельная политика проводится чрезвычайно неумело… особенно в деле организации коммунистических и советских хозяйств. Упомянутая форма землепользования есть одно из основных начал перехода к коммунистическому возделыванию земли и как таковая должна служить для окружающего населения, пользующегося раздробленной формой обработки, непреложным доказательством необходимости перехода к коммунальному производству во всех отраслях крестьянского хозяйства… Однако в ряде уездов постановка коммунальных хозяйств неудовлетворительна. В результате получается отвращение к коммунам всего окружающего населения…».

В приказе были перечислены и причины непривлекательности коммун. Во-первых, виновны «неблагонадежные лица», «совершенно неудачный состав коммун, сплошь и рядом ничего не понимающих в земледельческом труде и занимающихся спекуляцией». Во-вторых, отсутствие со стороны революционных комитетов, «контроля, хозяйского глаза, любовного отношения к сельскому хозяйству».

Приказ предусматривал меры борьбы с бесхозяйственностью новых хозяев земли и имущества. Смысл рекомендаций был очень простым: «установить благонадежность личного состава…, провести чистку… в необходимых случаях ставить комиссаров». Ответ на главный вопрос, «что требуется для поднятия коммун на должную высоту», согласно с приказом должно было дать каждое хозяйство отдельно. Какие предложения сделали первые коммунары и совхозники нам неизвестно.

А вот другой документ – «Протокол заседания Минского уездного исполкома от 28 октября 1921 г.» – тоже свидетельствует, что (цитирую) «положение совхозов скверное». Оратор, заведующий земельным отделом товарищ Ткачевич пытался указать причины такого положения: «совхозы, чтобы быть производительными, должны иметь всё, а у нас как раз ничего нет. Были какие-то чесоточные лошади, да и то без хомутов».

Куда же подевалось добро бывших хозяев поместий? Из речи того же Ткачевича можно узнать, что совхозники, этот деревенский пролетариат, бывшие батраки, землю не засевали, безбожно воровали, показывали дурной пример крестьянам.

И еще одну причину, весьма красноречивую для всего советского периода выделил Ткачевич: «Печальное их (совхозов – Авт.) состояние зависит еще от того, что там слишком много начальников и мало работников». В конце заседания ему задал вопрос, как говорят, «на засыпку», член Минского исполкома товарищ Пульман: «Что нам в будущем дадут совхозы, ведь они ничего не дают нам, а только наоборот требуют от нас». Пульман, сам того не ведая, сформулировал исторический вопрос, на которое за все время советской власти не удалось найти удовлетворительного ответа.

В 1921-м году в Минском уезде было создано 5 артелей, 3 коммуны и 34 совхоза. Анализуя результаты их производства, тот же оратор не сдержался: «…идейного в них ничего нет, а всё – фикция»!

Летом 1920 года волостные ревкомы вплотную взялись за дело организации коллективных хозяйств. На места были разосланы предложения «в самый кратчайший срок доставить… сведения о количестве лиц, желающих получить землю для обработки коммунально, артельно или коллективно».

Крестьяне, в основном, отказывались. Так, на целую кипу бумаг переписки между Беларучским волостным руководством и сельсоветами приходится только несколько, из десятка, положительных ответов: 6 семей деревни Паперня, не имеющих вообще земельного надела, согласились хозяйствовать коллективно. По 8 семей еще из трех деревень. Большинство отрицательных писем примерно такого содержания:

«Граждане дер. Мочаны изъявляют желание обрабатывать землю по-прежнему определенный им кусок земли каждому в собственность»; «Деревня Ковшево не желает работать в артелях»; «Кто имеет чем обрабатывать, тот желает получить количество земли отдельно» (жители деревни Лусково)

Весной 1921 года восставшие крестьяне Гомельщины заявляли:

«Не суйте нам коллективов и совхозов, дайте нам реформу Западной Европы, разбейте на хутора и поселки» (из информационной справки Гомельской губчк).

Идея коллективной работы на общей земле не находила сторонников среди крестьян. Власти тоже не тешили себя иллюзиями. В 1920-м году по волостным исполкомам разослали брошюру известного функционера компартии Н. Осинского*, которая подвела некоторые итоги социалистических экспериментов на селе:

«…деревня сама по себе оказалась к социализму весьма равнодушной. Она решительно отвергла коммунию».

/* Н. Осинский – псевдоним Валериана Оболенского (1887—1938), видного деятеля партии большевиков. В 1920 году он был председателем исполкома советов Тульской губернии и одновременно – членом коллегии Наркомата продовольствия РСФСР. Имеется в виду его брошюра «Государственное регулирование крестьянского хозяйства».  – Прим. ред./

Тем не менее, новая власть категорически отказалась от поддержки индивидуальных хозяйств, так как это не соответствовало ее политическим идеалам. Москва особенно беспокоилась о том, чтобы «середняк», то есть, основная масса крестьянства, ни в коем случае не стал «кулаком». Между тем граница между этими понятиями была крайне условной. В каждом уезде и в каждой волости «кулаков» определяли, что называется, «на глазок».

Немалые надежды власть связывала с «наглядной пропагандой социализма при помощи совхозов и добровольческих коммун и артелей». Но эти «маяки» сельского хозяйства быстро принесли сплошные разочарования. Товарной продукции от них так и не дождались. По-прежнему главным источником хлеба оставались единоличные хозяйства.

«А взгляд на них (совхозы и колхозы – Авт.), как на «зерновые фабрики», прибежище от продовольственного кризиса, или как на магниты, привлекающие крестьян в лоно социализма надо оставить».

По мнению Осинского, они должны играть роль «узла государственного регулирования», или проще говоря, принуждения. Эту главную мысль и довели до местного руководства. Не хлебное изобилие, не богатая деревня были целями новых реформаторов, а уничтожение самостоятельных хозяев и создание системы дармового труда.

Для выполнения обязательных планов и норм заготовок в коллективных советских хозяйствах рекомендовалось применять меры государственного принуждения: штрафы, конфискацию имущества и т. д. Предлагалось образовать особые сессии ревтрибуналов, по образцу специальных продовольственных сессий.

Но и при самых чрезвычайных мерах, даже под контролем военных комиссаров, советские хозяйства так и не стали образцами для подражания, они лишь наглядно демонстрировали развал. Урожай коллективных хозяйств оставался под снегом. Скотина в совхозах гибла от болезней и недосмотра. Совхозные поля пахали и засевали с помощью арестованных или добровольно явившихся дезертиров, а также окрестных крестьян, которых под угрозой оружием заставляли работать на земле совхозов. Возмущенные крестьяне спрашивали, чем же отличается большевистский социализм от крепостного права?

Временные чрезвычайные отношения между государством и крестьянством, городом и деревней можно было бы перетерпеть. Но беда в том, что именно «военный коммунизм» являлся сутью большевистской программы «загона рабочих и крестьян в коммунистическое царство». Представляя собой систему мер государственного неэкономического принуждения, он наилучшим образом способствовал развалу экономики. Первой жертвой «военного коммунизма» стал промышленный сектор. Промышленное производство и переработка сократились в сотни раз! Более устойчивое по своей природе крестьянское хозяйство держалось дольше, но в 1920 году и оно подошло к смертельной черте. Даже потери за три года мировой войны были несравнимы с тремя сезонами правления большевиков.

Резкое сокращение площадей посевов и многократное уменьшение поголовья скота происходило на фоне общей примитивизации землепользования. Сильно упала урожайность. Несмотря на постоянное увеличение плановых заданий по продразверстке и совершенствование механизмов отъема продуктов, объем государственных заготовок сокращался. Крестьянам повсюду приходилось использовать в пищу дикорастущие травы. Отсутствие свободной торговли и стимулов для развития сельского хозяйства, трудовые мобилизации и новые формы управления были лишены не только экономического, но и просто здравого смысла. А в сочетании с «человеческим качеством» тогдашних «строителей коммунизма» все это было основной причиной кризиса в экономике.

Крестьянин с горечью и отчаянием видел, что отобранный у него хлеб и картофель гниет на ссыпных пунктах, разворовывается на всем пути от заготконтор до мест назначения, калечится реквизированная скотина. Он видел бестолковую жизнь навязанных селу «образцовых» коммун и совхозов, которые даже партийные руководители называли «скандальными поместьями», бестолковую организацию работы трудмобилизаванных…

На все эти перемены деревня ответила длительным упорным сопротивлением.

Обличья власти

Одна из причин упорного сопротивления – недовольство местного населения, «качеством» новой власти. Эту причину отмечали почти все современники, и в первую очередь красные командиры, представители спецслужб, занимавшеся борьбой с повстанцами. Красноречивые выводы насчет главных виновников «зеленого» восстания в Дисненском и Браславском уездах Виленской губернии в июне 1919 года сделал виленский губернский военный комиссар в своем докладе в совет обороны Литвы и Беларуси. Комиссар, видимо, не имел намерения скрывать правду о положении в мятежных уездах. Доклад дает ужасающую картину своеволия и многочисленных преступлений местной власти.

«Бессистемные реквизиции, конфискации, грабежи под фирмой коммунистов (стиль и терминология документах сохранены – Авт.), беспричинные расстрелы были главным занятием многих волостных исполкомов, проводивших это по указаниям Дисненского уездного исполкома. Все постановления проводились именем коммунистов, коммунистических ячеек. Особенно неистовствовала одна из таковых ячеек в местечке Шарковщина, ставшего одним из главных пунктов белогвардейского выступления. Председатель этой ячейки, он же председатель исполкома и военком Молявка со свими сподвижниками выписывался (так в тексте – Авт.) председателем уездного исполкома в Дисну для расстрелов, которые проводились здесь без суда, когда красноармейцы и милиция отказывались их проводить… Шарковской ячейки боялась вся округа».

Анализируя причины упорства и длительности зеленого движения в Гомельской губернии в марте – апреле 1921 года председатель губернской ЧК Розенберг отметил отсутствие доверия населения к коммунистическим ячейкам и то удивление, что господствовало среди крестьян, размерами краж и злоупотреблений советских служащи… «…они (крестьяне – Авт.) спрашивают, в чьих руках все это, что так воруют», – писал в своем докладе главный чекист губернии, одновременно жалуясь на отсутствие «честных и опытных партийных работников». Среди главных «недостатков» советской работы, которые вызвали справедливое возмущение местных жителей, Розенберг вынужден был перечислить «бездеятельность, расхлябанность, халатность, хищения, приписки».

Спекуляция и взяточничество имели характер повседневности среди многочисленной армии совслужащих, контролеров, заготовителей и т. д. Некоторые статистические данные, приведенные в докладе председателя ГубЧК, красноречиво свидетельствуют об аморальности представителей власти:

«Дел по бандитизму – 15, контрреволюции – 22, …преступлениям по должности – 29, превышению власти – 8, взяточничеству – 3, спекуляции – 8».

Надо подчеркнуть, что это лишь те преступления, которые ЧК раскрыла всего за две недели, с 1 по 15 апреля 1921 года.

«Значительная часть вины за восстание (в Мглинском уезде – Авт.) ложится на местные органы в связи с их бездеятельностью и злоупотреблением…»

Этот вывод сделал представитель Реввоенсовета XVI армии, который прибыл в апреле 1920 года в Гомель для выяснения причин 10-тысячного восстания.

Восстание в Быховском уезде, для подавления которого понадобились силы целой армейской бригады в течение весны 1920 года, вспыхнуло «из-за слабости местной власти, неумело подходившей к населению и не пользовавшейся авторитетом», – утверждал комиссар этой бригады. Он перечислил «грехи» местных советов:

«Много втесалось в органы преступного элемента, который занимался хулиганством, пьянством, игнорировали интересы местного населения».

Бывало и так, что «борца» с бандитизмом (наприер, председателя Суражского исполкома), имевшего привычку без суда и следствие расстреливать «на месте преступления» не только крестьян, но и «подозрительных» председателей местных советов, срочно отстраняли от власти за «жизнь совершенно не подобающую коммунисту и будучи в последнее время задержанным на улице в пьяном виде отрядом Витгубчека».

Справедливое возмущение людей вызывало поведение сотрудников милиции. За ними тянулся длинный шлейф грехов: избиение селян, угрозы расстрелами, необоснованные аресты и обыски. Во время последних немало добра прилипало к рукам «стражей порядка». Для исполнения служебных обязанностей милиционеры конфисковывали у крестьян лошадей, а потом частенько продавали их в соседних деревнях.

Быстро приобретенные диктаторские привычки, грубое поведение, пьянство, взяточничество власть предержащих раздражали людей. Во многих случаях такие проявления становились последней каплей терпения и крестьяне хватались за оружие.

Общий портрет «новых людей нового государства» примерно таков: рождение и детство в деревне 1890—1900-х годов, мобилизация в армию или переезд в город в межвоенный период, фронт или тыловой гарнизон, завод или работа мелким служащим в 1917 году – типичные вехи небогатых биографий большинства героев советской социалистической перестройки. Деревня, церковно-приходская школа, 2—3 класса начального училища, «университеты» казарм и городских улиц стали основой их «культуры», а война собрала и перемешала людей. Человеку с оружием она привила чувство жестокости, стадный инстинкт, выжгла в душе уважение к морали и праву. Приличный и разумный советский работник был скорее исключением, чем правилом. Обычными качествами «совбура», «комбура» (терминология тех лет), чекиста, комбедовца, военкома, ревкомовца и т. д. были малограмотность, чванство, пьянство и взяточничество. Во время стрекопытовского мятежа (оно произошло в Гомеле в марте 1919 г.) повстанцы так характеризовали власть:

«Мы, мужики рабочие в солдатских шинелях, наши враги – отбросы всех слоев населения, объединенные наживой».

Для новых людей во власти не существовало никаких ограничений в достижении своих целей. Как правило, личная мотивация, а не идейные убеждения, были двигателем аморальных, преступных и часто кровавых поступков.

В Беларуси, где большинство городского и местечкового населения (до 60 %) составляли евреи, социальное противостояние имело отчетливые черты национального конфликта. Большевики не склонны были замалчивать «еврейскую проблему». Например, известный в Беларуси большевик Пинсон сделал следующий вывод о характере Стрекопытовского мятежа:

«События в Гомеле носят антисемитский характер. Город населен большей частью евреями, ответственные посты занимали также они, значит удар контрреволюции обрушился на евреев».

Антисемитские настроения населения отметил и Г. Лелевич, гомельский партийный активист*. В 1921 году партизаны Ивана Галака распространяли призывы уничтожать еврейскую власть. Атаман призывал крестьян не прятаться в лесах, «спасая свою жизнь от ига жидовской коммунистической проклятой власти…». «Смутному глухому недовольству крестьян соответствовали и смутные, дикие лозунги бандитов», – подытожил Лелевич, который полностью привел текст воззвания Галака в своей статье. Еврейский отдел Наркомнаца (Народного комиссариата по делам национальностей) требовал неотложных мер по ликвидации отряда Галака, «сметающего целые еврейские местечки и грозящего дезорганизацией всей советской работы».

/* Г. Лелевич – псевдоним Лабора Калмансона (1901—1937), историка, поэта и литературного критика. В годы гражданской войны находился на партийной работе. По определению энциклопедии, был «один из проводников вульгарной, узкоклассовой партийной критики». – Прим. ред./

Но постановления волостных собраний отмечали численное преобладание евреев во властных структурах. «…Мы негодуем, что евреи стоят у власти», – высказались участники общего схода Радунской волости мятежного Себежского уезда (19.05.1919 г.) и потребовали избавить их гражданских прав и должностей от писца до комиссара.

Отметим, что антисемитские настроения были больше распространены в Восточной Беларуси, где антисоветские акции происходили в общероссийском русле, а беларуское национальное слагаемое было мало заметным или отсутствовало вообще. Во время народных выступлений в защиту Беларуской Народной Республики, например, на Случчине, случаи преследования по национальному признаку не наблюдались. Наоборот, хватает примеров помощи повстанцам со стороны зажиточных местных евреев. Редкие случаи имели место только после восстания, во время жестокого преследования властями его участников.

А еще большевики искали корни антисемитизма в социальных проблемах:

«Галак призывает бить евреев. На самом деле Галак борется не с евреями, а с советской властью, с коммунистической партией, трудящимися массами».

В этом увидел главную причину кровавого конфликта между отдельными группами населения Лелевич. Так сама власть порождала напряженность и агрессию в обществе.

Оттолкнула крестьянство и антицерковная политика советской власти. Нередко восстания возглавляли священники, как католические, так и православные. Например, в Дисненском и Браславском уездах крестьян к вооруженному выступлению призывал ксёндз Букляревич. С амвона слуцкого православного храма благословил повстанцев отец Николай (Шемятило). Немало священников участвовало в Велижском восстании.

В советские газеты граждане посылали проклятия и угрозы по адресу конкретных представителей власти за участие в ограблении храмов.

«Моя рука не дрогнет убить и растерзать тебя, негодяя…, грабителя православной церкви! Все вы враги народа…»

Это слова из письма неизвестного мстителя наркому БССР по военным делам Иосифу Адамовичу*. Агрессивный атеизм, враждебные действия в отношении церкви и клира не содействовали лояльному отношению населения к власти.

/* Адамович И.А. (1897—1937) – видный деятель партии большевиков, в 1918—27 гг. занимал ряд ответственных должностей в Беларуси. Далее работал в Москве и на Дальнем Востоке. Окончил жизнь самоубийством 22 апреля 1937 г. – Прим. ред./

Неуважение к советам, а точнее, неприятие их как легитимной власти, отношение к ним как к временному явлению, вызвали стремление граждан к созданию выборных народных органов управления. Эту особенность развития политических событий в Беларуси отметил в свое время М. Тухачевский, командующий Западным фронтом:

«Прежде всего крестьянство стремится соорганизовать свою собственную местную власть, которая постепенно расширяясь, принимает формы местной государственной власти. Иногда такая нарождающаяся власть стремится расшириться и охватить всю страну. А иногда они тупо ограничиваются своими местными интересами непосредственной защиты местной крестьянской собственности.

Надо иметь в виду, что реальная власть в беларуских губерниях принадлежала тогда военным. Фактически это была оккупированная страна. Соответствующие отделы штаба Западного фронта регламентировали почти все стороны гражданской жизни, даже аграрные преобразования. Военная диктатура наилучшим образом соответствовала осуществлению системы мер государственного внеэкономического принуждения. К волостной и даже уездной власти военное командование относилось без всякого уважения. Повсюду происходили аресты председателей и членов исполкомов, отстранение их от должности, замена советских органов ревкомами. С мест жаловались, что военнослужащие «суют нос не в свое дело», не реагируют на приказы и мероприятия власти, злоупотребляют самозаготовкой продуктов.

Существенный момент для понимания взаимодействия властей и местного населения: советы уездного и губернского уровня состояли в основном из пришлых людей. Они не знали ни языка («мовы»), ни местных обычаев, не интересовались проблемами «тутэйшых», не пользовались у них каким-либо авторитетом. Эта «навалачь», как называли их местные жители, проводила репрессивную политику Москвы. Деревенские председатели, которые в своем большинстве не могли применять карательные меры к односельчанам, в массовом порядке становились жертвами репрессий.

Тухачевский верно подметил, что деревня пыталась создать местное самоуправление. Так, крестьяне Беларучской волости созвали собрание:

«…по требованию граждан волости, потому, что в это время у нас форменное безвластие…, нам желательно, чтобы служебные лица были нами же выбраны, а не по назначению, как, например, у нас был председатель волостного ревкома, некто Николай Хозик, неизвестно откуда и кто такой, какой немилосердно нас обижал и подобрал без нашего согласия и выбора членов…, которые только всячески вредили нам».

Сильное недовольство крестьянства вызывала распространенная практика обеспечения карательных отрядов за счет населения. Существовала и такая форма наказания за несвоевременное выполнение налогов или поддержку «бандитизма» как размещение в деревне голодных красноармейцев. Как отмечал Тухачевский, солдаты неплохо устраивались на содержании селян, но… теряли боевые качества. «…И только небольшая часть действительно вела боевые операции», – подытожил командарм негативные последствия системы «оккупационных гарнизонов», дорого стоившей крестьянам.

ххх

Повседневный опыт подсказывал селянам, что создается государство с интересами, прямо противоположными народу.

Поэтому народ все чаще высказывал мысль о государственной независимости Беларуси со своей армией и правительством. Можно определить временный рубеж, когда эта мысль оформилась в резолюциях народных собраний в волостях и уездах, постановления и предложения которых направлялись в центральные органы власти. Это осень 1920 года.

На беспартийной конференции в Волосевичах (Борисовский уезд) 31 октября 1920 года крестьяне рассуждали:

«При самоопределении надо обратить внимание на то, что Беларусь – страна бедная. Значит, ей необходимо к кому-нибудь присоединиться, но в такое время надо смотреть, чтобы присоединение не поработило нас… Во всяком случае не может быть и речи о чем-нибудь другим, кроме независимости Беларуси, вне какой-либо связи с Польшей и советской властью…».

На такой же конференции в Холопеничах крестьяне объявили:

«Желаем мирным путем освободить Беларусь от польских и советских войск и дать ей возможность самоопределиться без чьей там ни было диктатуры».

Исходя из горького опыто жизни на оккупированной территории, население повсюду требовало свободы и независимости. Не удивительно, что наиболее популярным лозунгом Слуцкого восстания был лозунг: «Против панов и коммунистов».

На всех собраниях и конференциях звучали слова возмущения разделом Беларуси натрое. «Такой раздел беларуских трудовых масс и занимаемых ими земель есть насилие над волей беларуского народа», – высказали свой взгляд на алчную политику государств-соседей крестьяне Острошицко-Городокской волости. Они требовали равноправного участия представителей Беларуси в Рижских переговорах, справедливо видя за фактом неучастия ущемление прав и неуважение к целому народу. Одним из требований, звучавших на этих собраниях, было закрепленное в протоколах решение о создании собственной армии, «которая только одна сможет понять правильно интересы трудового беларуского народа и вести внутреннюю и внешнюю защиту Беларуской Республики».

Безусловно, проявление стремления к государственной независимости – это еще и результат целенаправленной пропагандистско-организационной работы политических сил. На Минщине во многих деревнях действовали первичные ячейки Беларуской партии эсеров. С успехом работали инструкторы партии, как правило, из числа местных учителей, волостных и уездных служащих, бывших военнослужащих.

Власть всячески ограничивала деятельность эсеров, препятствовала их выступлениям на собраниях. Под навязчивым контролем ревкомовцев утверждались призывы вроде «Да здравствует всемирная революция!», «Да здравствуют великие вожди революции тов. Ленин и Троцкий». Однако не прошло и двух неделель после схода, где приняли призывы в честь пролетарских вождей, как в ту же Беларучь приехала пламенная эсерка Полута Бодунова*. Сотрудники волостного ревкома не давали ей слова. Однако делегаты съезда возмутились тем, что «коммунисты ей, беларуске, запрещают говорить со своим народом беларуским», и пожелали послушать ее выступление. Именно ее предложения вошли в резолюцию схода. Несмотря на преграды начальства, делегатом на съезд советов Беларуси был избран известный эсер Евсей Трофимов.

/* Бодунова П.А. (1885—1938), учительница, с апреля 1917 постоянно входила в состав руководства эсеровских организаций (БСГ, БПСР-Р). Арестована органами НКВД 3 марта 1937, казнена 25 мая 1938. Реабилитирована в 1989. – Прим. ред./

Таким образом, в Беларуси определился вектор политических стремлений и перевесов. Через экономическую необходимость люди приходили к выводу о необходимости построения беларуского государственного дома.

Автор:  Нина Стужинская,  / Из книги Н.И. Стужинской «Беларусь мяцежная» (Минск, 2011) с. 14—43. Перевод и редакция А.Е. Тараса./, альманах “Деды”, выпуск 6

One thought on “Возмущение на почве разрушения