Інстытут беларускай гісторыі і культуры

Весь род – жертвы репрессий

RepresiiУ моего прадеда Андрея Станишевского было пятеро взрослых детей, 30 внуков и 93 правнука. Из 123 его внуков и правнуков в начале 30-х годов 117 (95 %) были «раскулачены» и сосланы в места отдаленные! Такова картина репрессий всего лишь по одному роду беларуских крестьян из многих десятков тысяч. Жертвами сталинской войны против тружеников села стали представители четырех поколений Станишевских. Самые старые среди них – Евдоким (1853 г.р.) и Ириней (1855 г.р.), самая юная – Екатерина Павловна (1947 г.р.).

 Родоначальник

Андрей Юркович Станишевский (1824—1910) в три года остался без родителей. Когда ему было 9 лет, умер дед по отцовской линии. Вместе с младшей сестрой Анной его воспитывал сосед Лукьян Ломако, зятем которого был дядя моего прадеда – Павел Станишевский, отданный в рекруты в 1822 году, еще до рождения Андрея. Община крепостных крестьян не дала погибнуть сироте.

Прадед был парень трудолюбивый и смышленый. Научился читать по-русски и по-польски. В 1844 году он женился на Ульяне Грамович из соседней деревни, с которой нажил в браке восьмерых детей (трое из них умерли детьми).

В 1850 году княгиня Иоанна Радзивилл перевела прадеда в деревню Кайково и назначила старостой. Княгиня ежегодно проводила совет старост всех деревень своего обширного поместья, обсуждала с ними вопросы хозяйства, выслушивала советы. Однажды Андрей Юркович посоветовал какое-то поле засеять овсом в определенное время – урожай выдался отменным. В благодарность княгиня выделила полволоки неусобицы, велела удобрить навозом и отдала ему в личное пользование.

После отмены крепостного права княгиня назначила Андрея старостой Пятиевско-Аннопольской волости. Прадед служил в этой должности более 20 лет. От княгини он имел коня, бричку и 120 рублей в год. На этот доход он в 1883 году купил землю в двух фольварках – в Погуляйке, где на хуторе Старина поселился его младший сын Евдоким (участок в 56 десятин) и в Вицковщине (участок в 47,5 десятин), где прадед жил с другим сыном – моим дедом Иваном Андреевичем.

В «Списке землевладельцев Минской губернии за 1911 год» значатся уже внуки Андрея Юрковича: Станишевский Никита Иванович (45 десятин = 4,91 «сотки») в деревне Черкассы и Станишевский Александр Иванович (33,5 десятины = 3,6 «сотки») на хуторе Бруморовщина. В деревне Беламутовичи жила дочь прадеда – Анна Андреевна (по мужу Шкурдюк) с супругом Иваном Васильевичем на 35 десятинах (3,82 «сотки») собственной земли*.

/* Одна десятина – 10,9254 кв. м./

В деревне Вицковщина до 1930 года на дедовой земле трудились внуки Константин и Николай Станишевские. В деревне Кайково на своей земле жили внуки Георгий, Василий и Павел Станишевские. На хуторе Старина жил Евдоким Андреевич с сыновьями Иваном, Семеном и Александром, а его сын Сергей с многочисленными детьми жил в деревне Березина, что возле Михановичей. Ефросиния – единственная дочь Евдокима была замужем за Ильей Сенькевичем и жила в Минске. Дочь прадеда Хведося Андреевна была замужем за Данилой Сенькевичем и проживала в деревне Курковичи.

О моих родителях

Моя мать Антонина Юлиановна Станишевская (по отцу Улащик) родилась в 1898 году в деревне Вицковщина и была четвертым ребенком в многодетной семье. За ней шли еще четверо детей – Вера, Оля, Евгений и Лида. В том же году братья Улащики купили в застенке Острово, в полутора километрах от Вицковщины, 26 десятин земли (2,84 «сотки»), и мой дед по матери Юлиан Улащик перебрался жить на этот хутор.

Испытания характера и становление личности моей мамы происходили в экстремальных условиях мировой и гражданской войн. Жизненные невзгоды закалили ее, выработали чуткость к соседям и друзьям по несчастью. Мама была оптимисткой, обладала чувством юмора и «острым языком».

Зимними вечерами 1939—43 годов в бараке города Котласа она много рассказывала о своей жизни на хуторе и в деревне Вицковщина. Мир ее воспоминаний разительно отличался от окружавшей нас среды. По этим рассказам складывалась следующая картина.

Когда ей надо было идти в школу, отец серьезно повздорил с попом, да так, что тот запретил детям Юлиана Улащика посещать церковно-приходскую школу в Вицковщине. Ему пришлось за 7 верст возить дочерей – Тоню и Веру – к родственникам в Вязань. Там они учились только две зимы. В остальное время приходилось помогать родителям вести хозяйство.

В 1915 году умерла мать, оставив 17-летнюю Тоню за хозяйку в доме, так как старшие сестры уже были замужем. Ей помогали младшие дети. Отец хотел жениться второй раз, но она делала все для того, чтобы он не привел в дом другую женщину.

Прошли четыре года. Однажды в начале лета 1919 года у них на хуторе появился Николай Станишевский из Вицковщины с дюжиной яиц в лукошке, символом сватовства. Старшая сестра Елена была замужем за Никитой Станишевским, и семьи хорошо знали друг друга. Как быть? Возраст 21 год, идет гражданская война, польская оккупация.

Во время войны с немцами в Вицковщине стояли донские казаки, один из них очень нравился маме. Но бросить дом, хозяйство, сестер, больного брата – и уехать с казаком на Дон она не решилась. Теперь же откладывать устройство своей личной жизни не стала и дала согласие Николаю. Как она позже говорила нам, уже взрослым сыновьям, под венцом на вопрос батюшки: «Согласна ли…», сжав зубы ответила: «Да». Мне кажется, что она считала Николая Ивановича слишком мягким и нерешительным, хотя и трудолюбивым. Главенствовала в новой семье моя мама. К тому же, в первое время на 47 десятинах общими хозяевами были свекровь и женатый брат Константин. Николай после революции вернулся домой со строительства железной дороги возле Оренбурга «гол как сокол».

Когда поляки отступали в 1920 году, они реквизировали лошадей у крестьян. Забрали кобылу с жеребенком и у Станишевских. Антонине пришлось сесть в повозку и сопровождать поляков, в надежде сбежать вместе с конями. После двух дневных переходов, уже за Столбцами, ближе к Барановичам, она вызвалась напоить и покормить своих лошадей. С ними перешла речку, потом через подлесок незаметно удалилась от ночного привала поляков. Мама позже говорила, что была удивлена тем, что животные вели себя тихо, будто все понимали. Через неделю она вернулась домой. Тогда маме было 22 года и она была в положении.

В конце 1920 года родилась дочь Лиза. Весной 1922 года Лиза заболела, да так сильно, что пришлось везти ее на санях в Минск, к доктору. Бедняжку не удалось спасти. Мама возвращалась домой вместе с двоюродной сестрой Сашей Улащик. После деревни Прилуки, когда осталась четверть пути до дома, надо было переехать реку Птичь, на которой уже начался паводок. Вода шла поверх льда. Что делать? Объезжать это место, возвращаясь к Минску, а затем двигаться через Волчковичи или Самохваловичи? Мама решила форсировать речку. Встала на сани и сильно подстегнула лошадь. Лошадь рванулась вперед. Сделала несколько шагов по льду, затем лед проломился, но лошадь энергично работала в воде ногами, зацепилась передними копытами за дно возле противоположного берега. Гробик с саней потихоньку съехал и поплыл по течению. Мама схватила его. Тут лошадь сделала последнее усилие, и они благополучно выбрались на берег. Саша рассказала мне об этом случае через сорок лет, в 1962 году!

За десять лет совместной жизни родители прижили еще четверых детей: Игната, Анатолия, Бориса и Антона. В 1927 году построили дом себе и помогли построить дом брату Константину. Разделили хозяйственные постройки и скотину.

Как репрессировали нашу семью

Моего отца арестовали 5 февраля 1930, а 3 марта первый эшелон с «кулаками» был отправлен со станции Фаниполь. Дальнейший путь проходил по маршруту Минск – Витебск – Великие Луки – Тверь – Рыбинск – Вятка – Котлас. Эшелон прибыл в Котлас 10 марта, в 30-градусный мороз, и там людям зачитали приговоры «троек».

Условия перевозки в «телятниках» были ужасные. В пути умирали старики и дети. По утрам, не доезжая до станций состав останавливался, двери открывали, трупы покойников выносили на снег, двери закрывали и эшелон шел дальше.

Тех, кого арестовали в октябре 1929 года, отправили раньше, чтобы они готовили в районе Макарихи, возле Котласа, временное жилье для спецпоселенцев. На Макарихе построили около сотни бараков. Плотность проживания в них была жуткая: на одного человека  приходилось одна десятая часть квадратного метра! В самом Котласе арестантов разместили в четырех громадных складах. Там установили нары в шесть ярусов!

На месте отец встретил семьи своих братьев – Александра, Константина, Николая. Через день после прибытия мужчин и тех женщин, у которых не было малых детей, построили в колонну, сказали взять с собой еду на 2—3 дня, якобы для работы неподалеку, и отправили вниз по течению Северной Двины. Обманули! Их погнали этапом за 100—200 км строить  рабочие поселки – лесопункты. В этой колоне был мой отец и его брат Константин со своим сыном Михаилом. Отец сообразил, что надо убегать. Поговорил с братом. 18-летний Михаил знал об этом разговоре братьев и сказал своему отцу: «Тата, я пайду с дзядзькам»! Константин ответил: «Сынок, если ты уйдешь, я там один умру». И Михаил остался с отцом.

Когда прибыл первый эшелон с новыми поселенцами, местные власти приказали везти фураж в Котлас. С одним таким возчиком обоза с сеном отец договорился, что тот в обмен на полушубок из овчины провезет его в Котлас через комендантские кордоны. Отец вернулся на Макариху раздетый.

Нетрудоспособная часть поселенцев (дети и старики) никому не была нужна. Ее оставили на вымирание. Наспех построенные бараки продували сквозняки, а морозы доходили до 35—40 градусов. Те продукты, что люди привезли из дома, кончились. Холод и голод собирали обильную жатву. Первыми начали умирать дети. Трое моих братьев (Антон, Игнат и Анатолий) умерли от голода в течение одной недели. Умерли почти все младенцы.

Архангельский историк Р. Ханталин приводит официальные данные о колонизации Северного края: в 1930 году было завезено 294 тысяч спецпоселенцев, из них до конца года умерли 12,5 тысяч, в основном  дети и старики.

Только к лету 1930 года правительство СССР приняло постановление, в соответствии с которым детей до 10 лет разрешалось отправить на родину, при условии, что за ними приедут родственники. Так удалось спасти часть детей. Из семей рода Станишевских отправились к родственникам или знакомым 19 детей – 15 малолетних Станишевских и четверо Шкурдюков. Мой брат Борис оказался у старшей сестры отца Ольги (Логацкой по мужу) в деревне Дубицкая Слобода, где кроме него было еще трое таких же горемык.

Мама рассказывала мне, что уговаривала отца бежать куда-нибудь в город, на стройку. «Устроишься, напишешь письмо, я к тебе приеду». Но он не отважился.

Когда мои родители остались без детей, их вместе с другими погнали за 200 км вверх по течению Вычегды, в нынешнюю Коми АССР – строить очередной поселок. Мужчины рубили лес, женщины обрубали ветки и сжигали их. Затем на этих кострищах раскладывали толстый слой еловых ветвей и повально, плотно все вместе ложились спать, накрываясь кожухами и всяким тряпьем. К утру их засыпал снег, но снизу еще шло тепло от костров.

Валить лес – очень трудная работа, и чтобы выжить, женщины шли на разные уловки и хитрости. Так моя мама «вынашивала» меня полтора года. Сначала она подкладывала на живот одну варежку, затем две, потом маленькую подушку. Это позволяло ей работать на легких участках лесоповала, а позже, когда поселок был построен, посещать соседние деревни.

В мае 1933 года отец погиб при попытке перейти вброд бурную по весне лесную речку.

Раскулачивание – новая форма рабства

Советские учебники истории упоминали о «раскулачивании», но никогда не говорили о том, что жертвой этой кампании – крайне жестокой по форме и безумной по сути – стала наиболее трудолюбивая, хозяйственная и образованная часть крестьянства. Лишь весной 1989 года, через 70 лет после ее начала, Михаил Горбачев сказал на пленуме ЦК КПСС:

«Оценивая события тех лет, мы обязаны сказать и о человеческой трагедии. Она состояла в том, что в борьбе с кулаком фактически применили насилие по отношению к огромной массе крестьян, середняков и даже бедняков. Миллионы крестьян с семьями были оторваны от земли, родных мест, бедствовали и погибали в лагерях и ссылках».

А что происходило в то время в Беларуси, Украине и России? Накормило ли колхозное крестьянство рабочий класс? Нет! Хлеба в СССР всегда не хватало. В БССР в 1932 году произошли голодные бунты рабочих промышленных предприятий в Борисове. В  том же году начался голодомор в Украине.

Исследований на эту тему до сих пор очень мало. Высылке «кулаков» из Беларуси был посвящен материал «Сацыялicтычны кацёл» журналиста Ярослава Чапли, опубликованный в ноябре – декабре 1990 года в газете «Звязда».

В нем он пишет об экономическом положении деревни накануне 30-х годов, о методах уничтожения крестьянства, о судьбах ссыльных (спецпоселенцев) в суровых северных краях.

До 1934 года спецпоселенцы денежной платы за свой труд не получали, только скудное питание и спецодежду. То есть, они работали как истинные рабы, в точном смысле слова.

Как вспоминал руководитель Ленского леспромхоза В.К. Козловский, в этот ранее безлюдный район пригнали 12 тысяч человек со стариками и детьми. Бараков построили мало, столовых, хлебопекарен, бань и медпунктов первые два – три года вообще не было. За труд ссыльным не платили ни копейки. Тем не менее, в 1932 году Ленский леспромхоз заготовил 428 тыс. кубометров древесины. Этот показатель в следующие 70 лет ни разу не удалось перекрыть, несмотря на внедрение средств механизации труда.

Историко-просветительское общество «Мемориал» привело данные о рационе питания в сталинских лагерях в сопоставлении с каторжанами царского времени. А в публикации Чапли есть данные о питании спецпоселенцев. Сведем их в одну таблицу:

Суточный рацион питания

Продукты питания Царские каторжане Заключенные сталинских лагерей Спецпоселенцы рабочие /больные и дети
Хлеб  ржаной 819 750 400/150 белый
Мясо  или рыба 106 21 150/75
Сало 21,6 -/-
Масло растит. 9 -/-
Масло 15/20
Крупа 50 80 100/40
Картошка 400/150
Овощи 200/-
Сахар 18/20

 Вот как прокомментировали эту таблицу двое бывших узников, которым сейчас далеко за восемьдесят. Михаил Иванович Карсюк утверждает, что в сталинских лагерях, где он пробыл 10 лет, хлеба давали не 750, а 400 грамм в день. Михаил Константинович Станишевский уточнил, что спецпоселенцам мясо отпускали из расчета не 150, а 75 грамм; масло не 15, а 5 грамм, крупу не 100, а 30 грамм; сахар не 18, а 5 грамм. Картошку и овощи не давали вообще, потому что их на Севере не было. Лишь позже в поселках ссыльных стали создавать колхозы, чтобы обеспечивать рабочих леспромхозов овощами.

При царизме каторжане получали питание по установленным нормам независимо от выработки, тогда как советские заключенные и спецпоселенцы – только в случае выполнения производственного задания на 90—100 процентов. Продолжительность работы у каторжан при «проклятом царизме» была летом – 11 часов, зимой – 7 (с обязательным 2-часовым перерывом), у «сталинских работников» по 11,5—12 часов как летом, так и зимой.

На царской каторге помимо воскресенья днями отдыха были все православные праздники и дни рождения царствующих особ. В СССР в большие христианские праздники (на Пасху, на Рождество, на Троицу и т.д.), наоборот устраивали «субботники и «воскресники».

Молодые ссыльные не могли зарегистрировать брак, потому что не имели паспортов, а для регистрации в сельских советах надо было идти в деревни за 50 – 100 км от рабочих поселков. Это в летнее время 4 – 5 дней пешком, но планов лесозаготовок никто не отменял, и пайку хлеба за прогулы не давали.

Когда началась война, в первый ее год мужчин-поселенцев не призывали (как же – «враги народа»). Но весной 1942 года после раскрытия рек всех здоровых мужчин призвали в армию «под гребенку». Их бросили на Ленинградский фронт и в своем большинстве они погибли.

Наша жизнь после смерти отца

К осени 1934 года семилетнего брата Бориса тетя Стефа привезла обратно в поселок Ледня к маме, так как старики Логацкие стали немощными, а Борису надо было идти в школу, которой в деревне не было. Мой брат вспоминал, что когда Логацкие получили письмо о том, что наш отец погиб, они заплакали. А он не понимал, что к чему, так как уже забыл и отца, и мать. Для него на свете существовали только дед да баба…

Я рос болезненным ребенком, встал на ноги около года, ходить начал после пяти лет. Переболел всеми детскими инфекционными болезнями.

…Зимой 1934—35 года в поселке Ледня я круглосуточно находился в яслях, мать более месяца работала на лесоповале. Борис жил один в комнатушке, ходил в школу, каким-то образом питался. Сам пилил дрова и сушил их в протопленной печурке. Однажды ночью они загорелись, комнату заволокло дымом. Соседи выбили оконное стекло, вытащили его на улицу и откачали.

Но свет не без добрых людей. Учительницы Ева и Людмила Ванькевичи помогли маме написать – в обход коменданта поселка – заявление на пособие для двоих детей (меня и Бориса) в связи с потерей кормильца. И маме назначили пособие – 60 рублей в месяц. Затем они же написали от ее имени челобитную в соответствующий орган ГУЛАГа с просьбой о переводе в другой поселок, где жили ближайшие родственники. И вот в 1936 году ей с детьми разрешили переехать в поселок Тесовая, в 100 км от Котласа по Вычегде. С того года считается, что нас сняли с учета спецпоселенцев, хотя мы оставались на Севере до 1948 года.

Советская власть всегда строила свою внутреннюю политику на лозунгах и показухе. Вот и Тесовая оказалась «образцово-показательным» поселком. На организацию работы и быта здешних поселенцев должны были равняться все другие поселки Северного края. В поселке имелись школа-семилетка, ясли и детский сад, больница, клуб, магазин, прачечная, пекарня. Дети из деревень Рябово и Чакула ходили в нашу школу за 10 км. Была организована неплохая самодеятельность под руководством безногого скрипача Михаила, сосланного сюда из-под Логойска – оркестр народных инструментов и драмкружок (мама выступала там с немалым успехом).

Но подоплека относительного процветания была проста: вокруг поселка росло много березы. Ее рубили и перерабатывали в болванки для лыж и винтовок. Эта продукция ценилась значительно дороже, чем повал и трелевка леса.

Мама за бесценок купила здесь швейную машинку «Зингер», ибо кроме нее никто не умел ею пользоваться. Она работала почтальоном, а на своей машинке обшивала детей в яслях и детском садике. Так как ей самой довелось учиться всего две зимы, она вместе с моим братом Борисом заново изучала русский язык и арифметику по учебникам для 3, 4, 5 классов и одновременно занималась в заочной школе. И в свои 40 лет стремилась к знаниям!

В 1939 году ее познакомили со спецпоселенцем Игнатием Мартыновичем Белановским, который жил в Котласе и работал на лесобирже. Мама ради нас с Борисом приняла его предложение, и мы последним пароходом навигации переехали из поселка в Котлас. Сначала семье выделили полкомнаты, затем комнату. Она же служила пристанищем для тех жителей Тесовой, которые возили летом в Котлас ягоду на продажу. Мама устроилась работать в колбасный цех мясокомбината. С тех пор и всю войну мы больше не голодали.

Весть о начале Отечественной войны застала маму и меня в Великом Устюге. Туда мы поехали проведать Степаниду Степановну Улащик в доме престарелых и инвалидов. Она потеряла мужа и шестерых детей. Только старший сын Владимир благополучно бежал из ссылки и поступил в ветеринарный техникум, а младшего Сергея отвезли к родственникам в Беларусь.

Когда мы вернулись домой, мама дала команду раскапывать свободную полосу отчуждения железной дороги и сажать картошку. Благодаря ее предприимчивости мы всю войну прожили с картошкой.

Возвращение в Беларусь

После войны мама трижды ездила в Беларусь, подыскивая место для переезда. Она посетила Докшицы, Тихобудку, Цирин, Слуцк, Барановичи. Выбрала поселок Лошица в окрестностях Минска, где в 1947 году поселилась ее землячка и подруга по Котласу Елизавета Викентьевна. Директор Лошицкого экспериментального хозяйства Петр Степанович Шестопал оказался земляком ее мужа и взял их на работу. Через год по их просьбе Шестопал принял в совхоз и нашу семью. В Лошице у нас была одна комната в бывшей корчме, узкая, зато высотой в три с половиной метра. Эта высота позволила устроить трехъярусные полати.

В 1958 году в совхозе выделили земельные участки под индивидуальное строительство. Нам повезло: дали участок в 12 соток, где к концу года мы построили свой дом. Через 28 лет скитаний после утраты своего родового гнезда! В том же году я женился в Минске на Елене Ванькевич, которой те две учительницы оказались дальними родственницами.

В 1964 году, когда семья экономически окрепла, мама на самолете вместе со мной отправилась в Котлас к родственникам и подругам по несчастью, которые еще оставались там.

В своем доме Антонина Юлиановна досматривала внуков, много читала, вела активную переписку, ездила по городам и деревням к родным и знакомым, принимала гостей.

Ее навестил Николай Николаевич Улащик, отбывший 12 лет в сталинских тюрьмах, лагерях и ссылках. Он собирал в то время материал для своей историко-этнографической книги «Была такая вёска» – о Вицковщине. Их беседа затянулась на всю ночь. Они перебрали всех жителей с их «мянушками» от одного края деревни до другого, от Станишевских до Улащиков. Будучи острой на язык, мама выдала всем жителям Вицковщины и Острово выразительные рифмованные характеристики. Как отметил Николай Николаевич в своем предисловии, «ценные замечания о быте, обрядах и привычках сообщили А.Н. Дубовик и А.Ю. Станишевская».

Умерла Антонина Юлиановна в 1978 году. Ей было 80 лет.

О судьбах родственников

Хочу рассказать о судьбе Марии Марковны Станишевской (1895—1964). Она вышла замуж за вдовца Никиту, у которого от двух жен уже было четверо детей, и у них появились еще трое. Никиту Станишевского арестовали в 1929 году, осудили на три года и выслали в Котлас. Там он на Макарихе строил первые бараки для спецпоселенцев и 10 марта 1930 года встретил свою семью.

Затем Марию Марковну с пятью детьми отправили в Великий Устюг, разместили всех в бывших церквах. Вскоре там начался повальный детский мор. Соседка по нарам написала письмо своему брату, чтобы он забрал ее четверых детей, спас от голодной смерти. Брат получил в сельсовете пропуск на четыре детские души, приехал в Великий Устюг. Но дети уже умерли. Мария Марковна уговорила его взять по этим документам ее четверых детей и передать в Минске сестре – Матрене Милевской. Пятого – Дмитрия Станишевского вывезли в Беларусь другие люди.

Когда она осталась одна, власти по спискам нашли ее пасынка Павла Никитича, который находился на реке Пинеге, за 300 км, и этапировали к нему. Он был единственным Станишевским, который устроился на Севере неголодно. Работал вольнонаемным на лесохимзаготовках, получал за работу 1 кг хлеба в день и деньги. Но через 2,5 года его все же перевели в поселок спецпоселенцев, где назначили бригадиром. При нем мачехе было легче.

Затем его послали в Красноборск учиться на тракториста, и Марии Марковне пришлось трудиться на тяжелых работах. Она не выдержала, поехала к Павлу в Красноборск. Здесь он устроил ее в колхоз на сезонную работу. Мария за две недели насушила сухарей, расспросила местных жителей, как можно удрать на родину. Ей посоветовали не ехать через Котлас, так как там усиленные кордоны по отлову беглецов, а идти до такой-то деревни прямо на запад, а от этой деревни начинается просека, которая упирается в железную дорогу Архангельск – Вологда. Так она и сделала. В одиночку прошла лесом 300 км! Вышла к железнодорожной станции, попросила какую-то местную женщину купить ей билет до Минска и поехала домой. Дома ее приютили люди, которые раньше служили ее отцу батраками. Она собрала всех своих детей, с которыми ютилась в маленькой комнатушке.

А Никита Иванович Станишевский (1879—1937) после Котласа еще побывал на строительстве Беломоро-Балтийского канала и был освобожден в 1936 году с получением паспорта. Когда он приехал на родину и наконец встретился с семьей, ему и Марии Марковне запретили жить здесь из-за близости границы с Польшей. Пришлось переехать под Смоленск. Но в следующем году его снова арестовали и расстреляли в Катыньском лесу, примерно в одном километре от собственного дома.

После начала войны старшие сыновья Никиты пошли воевать и все трое, Дмитрий, Александр и Владимир, погибли. Младший ушел прямо с выпускного школьного вечера. Старшего – Павла Никитича призвали в армию в 1942 году, он дважды был тяжело ранен, поэтому его демобилизовали.

В 1943 году Марию Марковну с младшим сыном Георгием немцы отправили в Германию, где они трудились в одной и той же деревушке, но у разных хозяев. Их освободили американцы, отвезли за 400 км на грузовике в советскую зону, и они вернулись на родину.

ххх

А вот воспоминания Анны Сергеевны Станишевской (1912—1988), по мужу Гречко, дочери Сергея Евдкимовича Станишевского (1875—1930).  Ей в 1930 году с двумя подругами удалось бежать из Великого Устюга.

«Привезли нас в Котлас. Поселили в большой барак на Макарихе. Пожили мы там с месяц, смертность была очень большая. Перевозили нас в Великий Устюг на лошадях, украли почти всю одежду. Это было в апреле 1930 года. В Великом Устюге поселили нас в Варварскую церковь при самой Северной Двине. Я посмотрела, как же жить, когда нет ничего, украли все эти люди, которые перевозили нас на санях. Даже на работу идти не в чем, и я решила уходить.

В мае месяце, когда сошел лед, и пригрело солнышко, нас, трех девочек, молодой парень перевез через Северную Двину. Дальше шли пешком до Ярославля. Где попадались речки, нас перевозили. Просились у людей покушать и переночевать. Уже на выходе из Вологодской области на пути были речка и деревня. Через речку мост, а на мосту молодежь устроила танцы. Как пройти? Раскрываться или не раскрываться? Решили идти на мост. Молодежь нас остановила. Пригласили на танцы. Мы отнекивались, но они заставили нас танцевать. Нам даже понравились танцы, и мы задержались. Пришлось раскрыться и сказать о нашей цели. Нашлись двое, которыё решили нас провести мимо кордона, и провели километров 10—12 до деревни уже в Ярославской области. В Ярославской области спецпереселенцев не было, и контроля за перемещением народа не было.

С Ярославля до Москвы поездом проехали «зайцами». В Москве у кассы увидели Николая Сенькевича, он брал билеты до Минска. Взял и нам.

Я пару дней прожила у тети Ефросинии, а потом поехала в Старину к дяде Ивану. Дядя Иван работал тогда в колхозе в сельсовете бухгалтером, и он взял справку на мое имя, как своей дочери. Иначе нельзя было. Так я стала на всю оставшуюся жизнь Ивановной. Николай Сенькевич и Павел Иванович взяли меня с собой в Днепропетровск, и с 1930 года я проживаю на Украине».

Михаила Константиновича Станишевского (1912—2000) в неполные 25 лет выдвинули на должность председателя одного из колхозов, созданных из спецпоселенцев. Специалистов по сельскому хозяйству среди местного населения не было, а бывшие «кулаки» все были от земли. После войны он вернулся на родину в Вицковщину, привез с Севера мать и жену. До выхода на пенсию работал бригадиром в колхозе.

Когда в очередной раз в БССР пришла разнарядка на представление колхозных бригадиров к званию Герой Социалистического Труда, Дзержинский райком партии выдвинул кандидатуру Михаила Константиновича, который подходил по всем критериям. Но голос секретаря парткома колхоза – «он из раскулаченных» – поставил точку в этом деле.

Зловещее продолжение

В 1937 году заканчивался срок ссылки для некоторых категорий «кулаков», высланных в 1929 году и в начале 30-х. Некоторые вернулись в родные края, но в их домах давно жили другие люди, часть осела в городах, не рискуя возвращаться в деревни.

С той целью, чтобы не терять дармовую рабочую силу в удаленных регионах Политбюро ЦК ВКП(б) на своем заседании обсудило этот вопрос. 3 июля 1937 года из Политбюро были отправлены за подписью Сталина телеграммы в ЦК компартий союзных республик, во все крайкомы и облисполкомы. В них на основе решения Политбюро ЦК ВКП(б) от 2 июля 1937 года (протокол № 51) было сказано:

«Замечено, что большая часть бывших кулаков и уголовников, высланных одно время из разных областей в северные и сибирские районы, а потом по истечении срока высылки вернувшихся в свои области, – являются главными зачинщиками всякого рода антисоветских и диверсионных преступлений, как в колхозах и совхозах, так и на транспорте и в некоторых отраслях промышленности.

ЦК ВКП(б) предлагает всем секретарям областных и краевых организаций и всем представителям областных, краевых и республиканских НКВД взять на учет всех возвратившихся на родину кулаков и уголовников с тем, чтобы наиболее враждебные из них были немедленно арестованы и  расстреляны в порядке административного проведения их дел через тройки, а остальные, менее активные, но все же враждебные элементы были бы переписаны и высланы в районы по указанию НКВД.

ЦК ВКП(б) предлагает в пятидневный срок представить в ЦК состав троек, а также количество подлежащих расстрелу, равно как и количество подлежащих высылке».

Согласно оперативному приказу № 00447 Н.И. Ежова от 30 июля 1937 года, репрессированных кулаков разделили на две категории. Для 1-й категории предусматривалась только смертная казнь, для 2-й – 10 лет лагерей. Были установлены и квоты репрессий. Так, в БССР предлагалось отнести к 1-й категории 2000 человек, ко 2-й – 10 тысяч человек.

«Товарищи на местах» выдвигали «встречные планы». Например, Политбюро ЦК в своем решении от 20 октября  1937 года утвердило предложение Архангельского обкома ВКП(б) об увеличении в этой области числа репрессированных «контрреволюционных элементов» по 1-й категории – на 400 человек, по 2-й – на 800 человек.

Не знал тогда первый секретарь Северного крайкома партии Сергей Адамович Бергавинов, который настойчиво требовал завоза еще 70 тысяч семей из Беларуси, что скоро его самого арестуют как «врага народа» и убьют во время допроса в феврале 1938 года.

Даже через 10 лет в соответствие директивой МГБ и Прокуратуры СССР за № 66/241 от 26 октября 1948 года тех репрессированных, у которых заканчивался срок ссылки или заключения, следовало снова арестовать и сослать пожизненно!

О реабилитации

Возможность вернуться в родные места у ссыльных появилась лишь спустя 18—25 лет после высылки. Они долго молчали о том, что с ними было. Да, над всеми нами витал страх. Даже своим детям мы не решались говорить о том, что наши деды и родители были раскулачены.

Вопрос о реабилитации родителей впервые поднял мой брат Борис Станишевский. В начале 1989 года он послал запрос на имя Председателя Президиума Верховного Совета СССР А. Лукьянова. Из Москвы письмо переправили в Минск, в главную военную прокуратуру БВО. И вот 29 января 1990 года военный прокурор А. Глюков выдал справку N 60ж (000229):

«Указом Президиума Верховного Совета СССР от 16 января 1989 года «О дополнительных мерах по восстановлению справедливости в отношении жертв репрессий, имевших место в период 30-40-х и начале 50-х годов» отменено внесудебное решение от 10 марта 1930 г. в отношении

Станишевского Николая Ивановича, год рождения 1886, реабилитирован 16 июня 1989 г.

Станишевский Николай Иванович арестован по делу 5 февраля 1930 г.,

до ареста работал крестьянин-единоличник д. Вицковщина».

В справке даже не сказано, за что был репрессирован наш отец. И только прокурор Минской области В. Сирош в письме № 7/238-89 сообщил:

«Постановлением «тройки» при ПП ОГПУ по Белорусскому военному округу от 10.03.30 г. Ваш отец, Станишевский Николай Иванович, 1886 г. р., уроженец д. Вицковщина Дзержинского района, за контрреволюционную деятельность выслан в Северный край.

…В органах МВД-КГБ БССР, государственном архиве Минской области не имеется сведений о раскулачивании и изъятии имущества Вашего отца, а также о выселении других членов его семьи.

…В УВД Архангельского облисполкома имеются сведения о том, что Станишевская Антонина Юльяновна, 1898 г.р., уроженка Дзержинского района Минской области, была выслана с места рождения и находилась на спецпоселении в поселке Головка Котласского района Архангельской области. Дата прибытия на место поселения – 1930 г., отметок об освобождении от выселения нет».

Никто не забыт?

Н.С. Хрущев в своих мемуарах написал:

«Я не могу дать точную цифру /жертв/, потому что никто не считал. Но мы знали, что люди умирали в огромном количестве».

Никто не считал! В СССР гораздо легче найти данные по смертности скота, чем о смертности людей. Вообще, любые данные о скотине гораздо более доступны, чем данные о человеческих существах. Вот конкретный пример. На свой запрос от 24 февраля 1992 года относительно смерти братьев, умерших от голода, я получил следующий ответ:

«Отдел ЗАГСа администрации г. Котласа Архангельской области на ваш запрос отвечает, регистрация смерти ваших братьев СТАНИШЕВСКИХ по городскому отделу за 1930 год не значится».

И еще. Средняя продолжительность жизни второго – пятого поколения Станишевских, живших с середины XVIII века до конца XIX, по 16 изученным представителям составляет 56,5 года. Для представителей шестого—десятого поколения, живших в XX веке, она равна 42,7 годам. Таковы «достижения» советской власти в строительстве «самого справедливого общества».

ххх

В 2000 году в Архангельске в издательстве «Правда Севера» вышла повесть В. Чиркина «По злой воле», написанная на основе воспоминаний местных жителей и бывших ссыльных. Автор взял за основу судьбу неграмотного белоруса Дмитрия Рудкевича с Бегомельщины, который в 14 лет остался круглой сиротой. События развиваются в самом отдаленном Ленском районе Архангельской области. Там упоминается таежный поселок, где родился и автор этих строк.

…Прочитав повесть, я связался с председателем Котласского объединения «Совесть» Ириной Андреевной Дубровиной, которая рассказала о работе общества в настоящее время.

На кладбище на Макарихе (закрытом в 1958 г.) покоилось очень много народа. Здесь захоронены вывезенные со всей страны «кулацкие семьи» и люди, расстрелянные в Котласской тюрьме. Позже здесь хоронили и местных жителей – поверх старых захоронений. Нас всех старались отучить от самого понятия достойной смерти. Людей хоронили в общих ямах, подобно скоту, а то и просто выбрасывали в снег или в болото…

Часть могил уничтожили, когда вывозили песок вперемешку с костями на строительство дамбы. К 1990 году планировалось снести все оставшиеся могилы и создать «зону отдыха». Вот против этого и протестовали члены общества «Совесть».

В 1995 году первый памятник «Польский крест» установили здесь поляки на средства польского правительства. В 1996 году вновь избранный городской совет депутатов своим постановлением придал кладбищу статус мемориала. Это остановило попытки его уничтожения. В 1997 году общество «Совесть» установило памятник жертвам коллективизации деревни. В 1998 – отдельный памятник-триптих памяти священникам, детям ссыльных и иностранцам. В детской части  триптиха надпись: “Вечная память детям, лишенным крова и пищи, детям, бродившим с сумою нищей, детям в этапах и ссылке погибшим, детям, в руках матерей остывших”.

Установка памятников выполнена на народные пожертвования, не использовано ни рубля государственных средств. И.А. Дубровина считает, что заботиться о памяти жертв политических репрессий должно общественное объединение «Белорусская ассоциация жертв политических репрессий».

Однако обращение этого объединения в Министерство культуры Республики Беларусь не нашло понимания. Министерство культуры ссылается на возможности полумифического Союзного государства Беларусь – Россия. Само оно ничего в этом направлении делать не хочет…

Теперь, когда Беларусь обрела независимость, надо поставить вопрос о том, кто несет ответственность за политические репрессии. Правительство должно создать комиссию, которая определит персональную ответственность людей, совершивших эти преступления. Поскольку таких, скорее всего, уже нет в живых, надо восстановить историческую справедливость: изменить их исторический статус. Все это необходимо сделать на основе заочного суда. Кроме того, руководство нашего государства должно потребовать от России, как правопреемницы бывшего СССР, компенсацию за причиненные потери семьям потерпевшим и выплатить им деньги за конфискованное имущество за потерянное здоровье, за гибель детей.

В 2000 году в Кёльне (Германия) прошла конференция, посвященная трагедиям жертв двух тоталитарных режимов – нацистского и коммунистического. Ее участники сошлись в том, что по многим аспектам коммунизм своей жестокостью превзошел нацистов. В Германии с 1933 по 1941 год было репрессировано около 3 % местного населения, тогда как в СССР, в зависимости от регионов, от 15 до 35 %.

Сложно определить весь ущерб, что принесла людям «красная чума» – идеология и практика коммунизма. По некоторым оценкам, в Беларуси общее число жертв коммунистов (казненных, высланных, брошенных в концлагеря) составило за 35 лет (1919—1953 гг.) 1 миллион 400 тысяч человек. До 80 % из них – крестьяне и рабочие.

Известный беларуский писатель и правозащитник Алесь Адамович провел исследование в родном поселке Глуша (Бобруйский район) и установил, что на фронте (в т.ч. в партизанах) и в результате  сталинских репрессий погибло примерно одинаковое число людей. Очное число погибших в Великой Отечественной войне до сих пор неизвестно, сейчас называют цифру 27 млн. человек. Между тем, число осужденных всеми судебными и внесудебными органами в СССР за период 1930 – 1956 годов, согласно материалам, опубликованным в газете «Возрождение надежды» № 4 (147) за 2006 год, составило 20.157.752 человека (!)

Я солидарен с Александром Николаевичем Яковлевым, который заявил:

«Каких-либо похвал Сталину вы от меня не дождетесь. Это же надо, не уставая, лично подписать 366 списков на расстрел 44.440 человек во время репрессий в 1937—1938 гг.!». («Аргументы и факты», № 8, 2005 г.)

…Иногда мне кажется, что я стою около соснового бора «Макариха», где похоронены три моих старших брата, умерших от голода, стою и думаю: до какой степени нужно ненавидеть людей, чтобы устроить геноцид собственному народу!

Неужели никто за это не ответит? Неужели все будет забыто, зарастет травой, и никто не осмелится напомнить о случившимся? Нет до сих пор памятника с именами павших на войне Сталина против собственного народа.

Источник: альманах “Деды”, выпуск 3

One thought on “Весь род – жертвы репрессий

Пакінуць адказ

Ваш адрас электроннай пошты не будзе апублікаваны. Неабходныя палі пазначаны як *

Гэты сайт выкарыстоўвае Akismet для барацьбы са спамам. Даведайцеся пра тое, яе апрацоўваюцца вашы дадзеныя.