Інстытут беларускай гісторыі і культуры

В когтях советского «правосудия»

DaprosВ 1939 году, когда уже чувствовалось зловещее дыхание Второй мировой войны, я окончил 10 классов школы в Речице, а осенью поступил в Речицкое отделение Гомельского аэроклуба. В мае 1940 года я был зачислен курсантом в авиационное училище военно-морского флота в городе Ейске, что стоит на берегу Азовского моря. Я мечтал стать летчиком-истребителем, и теперь мечта могла превратиться в реальность. Могла…

Летом следующего года Германия внезапно напала на нашу страну. Нас стали ускоренно готовить к выпуску. В октябре 1941 года, когда наша эскадрилья располагалась в 16 км от Ейска, мне довелось совершить два боевых вылета. Второй вылет оказался неудачным: при посадке самолет получил повреждение. В начале ноября мы эвакуировались на Кавказ, в станицу Екатериноградскую, неподалеку от города Моздок – столицы Кабардино-Балкарской АССР. Курсантам еще надо было многому научиться.

Мои мать и отец, младшие братья и сестры остались в Речице, на оккупированной немецкими войсками территории. Что с ними теперь? Мое сердце было наполнено яростью, желанием сражаться с коварным врагом. Мог ли я подумать, что никогда не попаду на фронт и что мне уготована совсем другая участь?!

ххх

Тихо произнесенные слова летчика Павла Самсонова о том, что меня вот-вот арестуют, прозвучали как гром! Он дежурил в штабе, когда передавалось это сообщение. Вскоре под предлогом перевода в другую эскадрилью меня вызвали в штаб и заперли в одной из комнат. Произошло это 22 февраля 1942 года.

Я не чувствовал никакой вины за собой. Голова шла кругом от вопроса «за что»? Ждал, что меня вызовут объясниться.

Через несколько часов в комнате рядом со мной оказался сантехник Иван Федорович Кожемякин, уроженец Ейска, где у него остались двое детей и жена. Потом нашим соседом по несчастью стал еще один курсант училища. Вечером, когда нас сажали в машину, Павел передал мне узел со всей моей одеждой. Позже эти вещи очень пригодились.

Нас привезли в Моздок и сдали в камеру предварительного заключения. Отобрали поясные ремни, срезали пуговицы. Так началась моя тюремная жизнь. Только через две недели мне предъявили обвинение: «Восхваление фашистской техники, разговор, что у Гитлера недурная голова. Что Гитлер обманул Сталина, и Сталин остался в дураках, а нам теперь придется расплачиваться». В действительности я о Сталине так не думал, тогда он мне представлялся почти богом. Ведь я был молод и глуп.

Оперативный уполномоченный Тютюнин протянул заранее подготовленный текст и сказал: «Не отказывайтесь подписать, все равно подпишите, никуда от этого не уйдете». На мои возражения ответил: «Ну, если вы с этим обвинением не согласны, то распишитесь», – и указал пальцем где поставить подпись.

Я не отрицал, что вел разговоры о военной технике немцев. Иметь представление о вооружении противника нам нужно было по программе обучения. Восхваление фашистской техники здесь не при чем.

Из Моздока меня отвезли в тюрьму в Баку, как будто для ведения следствия. За месяц пару раз водили на допрос, каждый раз в полночь. Постою у стены в кабинете следователя полтора – два часа, потом он вызывает надзирателей и приказывает им: «в карцер». Видимо просто так, «для порядка». Из Баку попал в Пятигорскую тюрьму. Здесь камеры были переполнены. Сидели буквально друг на друге, ночью поворачивались с бока на бок по команде, задыхались от духоты, спали на цементе.

В августе 1942 года с утра слышим какой-то шум и стук. Доходит очередь и до нас: «выходи с вещами». Вывели на тюремный двор, весь заполненный арестантами. Построили, дали по куску хлеба, по три селедки – в дорогу на три дня – и в путь. Погнали куда-то этапом. Шли из Пятигорска колонной около двух тысяч человек, под конвоем.

Когда проходили через аулы, местные жители бросали нам, что могли. Таким способом и я кое-что заполучил из продуктов. Но однажды, при попытке поймать узелок с фруктами, получил от конвоира удар прикладом по голове.

Конвоиры предупреждали: «шаг вправо, шаг влево считаю за побег, стреляю без предупреждения». Мы шли вторую неделю, когда где-то в пути к колонне приблизилась женщина, державшая что-то в фартуке. Из колонны к ней выскочил Максим, колхозник из Пятигорского района. Женщина высыпала ему в фуражку фрукты. Но не успел он вернуться в строй, как конвоир выстрелил ему в спину. Я сидел с ним в одной камере, знал, что у него остались дома пятеро детей. Максим обвинялся по 58-й статье Уголовного кодекса РСФСР: «контрреволюционная агитация».

Шли полями, питались тем, что там находили. Воду пили из луж, встречавшихся на пути. В конце второй недели нам дали по поллитровой банке плохой муки. На привале возле речушки мы хотели сделать из нее лепешки, для чего требовался костер. Молодой парень из арестованных отошел на несколько шагов за сухими ветками. Это стоило ему жизни. Прогремела автоматная очередь, он так и остался лежать с зажатым в руке хворостом.

Все мы страдали сильнейшим расстройством кишечника. Кожевников – упомянутый мной сантехник – оправлялся кровью. Запомнился такой эпизод. Под вечер нас привели к реке, разместили вдоль берега. Охрана поставила пулеметы. Приказали ночью не вставать, при нужде оправляться под себя. Но как не вставать, если люди лежат вплотную друг к другу, и у всех понос. Мой сосед, бывший кадровый военный, старшина, здоровенный мужчина, попытался присесть. Тут же затрещал пулемет. Он упал, обливая кровью мои сапоги. Всю ночь я пролежал рядом с мертвецом.

Многие двигались из последних сил, бросали свои вещи, лишь бы только не отстать от колонны. Всех тех, кто не мог идти дальше, охрана безжалостно уничтожала. Каждый день гремели выстрелы.

Больше месяца мы шли этим страшным этапом смерти. Наконец, вошли во двор тюрьмы в Махачкале. Стали нас «лечить» от кишечного расстройства – поить раствором марганцовки. На второй день в котлах, где раньше варили смолу, приготовили «затируху» из муки. Но она не пошла на пользу. Спасал только кипяток.

На третий день погнали на станцию, набили арестантами вагоны до отказа, так, что нельзя было повернуться. Это было еще одно ужасное испытание. В вагонах, где сидели, там и справляли естественные потребности.

Привезли опять в Баку, где я уже был раньше. Здесь посадили на большой грузовой пароход. Вечером он отошел от берега. И трюмы, и палуба были до отказа заполнены арестантами. Уже наступила осень, ночью разыгрался шторм. У меня еще были силы. Добрался до середины палубы, уцепился руками за какие-то снасти, укрыл шинелью голову и так держался всю ночь. Под утро шторм стих. На рассвете увидел, что половина палубы опустела. Всех, кто находился возле бортов, унесло в море. Ни одного конвоира не было видно. Но когда стали подходить к берегу, они сразу откуда-то появились.

Нас высадили в Красноводске, это на другом берегу Каспия, в Туркмении. Провели через город, расположили на открытом месте. Ночью холодно, днем метет песок. На второй день дали по 400 грамм хлеба и стали водить «на водопой». Поили из тех же корыт, откуда пили овцы и верблюды. Я за один раз выпил восемь полулитровых банок воды. Однажды повели в баню. Думал, попью там воды вволю, но она оказалась соленой. Через несколько дней такой «жизни» отвели на станцию в Красноводск, загнали в товарные вагоны.

В Красноводске я простился с Кожевниковым. Он уже не мог идти. Предложил мне свое кожаное пальто, попросил меня – если останусь жив – сообщить о нем семье в Ейск. Пальто я не взял. Дальнейшей судьбы Кожевникова не знаю.

Нас повезли в сторону Ташкента. Примерно в середине пути нам устроили баню прямо в вагонах. Всем приказали раздеться догола и поливали холодной водой из пожарного брандспойта. Возле Ташкента сунули в руки по куску хлеба.

Сколько суток мы ехали, не помню, но долго. Наконец, эшелон прибыл в Красноярск. На дворе уже лютая зима. Мороз и снег. А половина арестантов раздета и разута. Снова загнали в вагоны, отправили эшелон в тупик. Всю ночь мы тряслись от холода.

Утром привезли одежду и обувь, старое армейское барахло. Но все же люди хоть как-то оделись и обулись. Отвели нас в здешнюю тюрьму. Развели по камерам. Попал я в большую камеру с нарами, где находилось примерно 250 человек. Когда разместились, все сразу легли и спали около двух суток. Нас в это время не трогали. Мы не просили ни пить, ни есть, спали непробудным сном после перенесенных мучений.

В этой тюрьме я находился до июня 1943 года. И вот вызвали меня и еще двоих товарищей по несчастью и зачитали нам приговор Особого совещания. Тем двоим по 10 лет, мне 8 лет заключения в исправительно-трудовых лагерях. Перевели с вещами в рассыльную камеру. Оттуда в «воронке» отвезли в товарный вагон. Ехал один под конвоем четырех охранников. На станции Решеты высадили и сдали другим конвоирам. Эти с любопытством просматривали на мою военную форму, особенно на шинель и сапоги. Нам выдали ее в училище в конце 1941 года, заменив морское обмундирование на армейское.

ххх

Вскоре я оказался в так называемом «комендантском лагере». Первое впечатление оказалось самым сильным, оно врезалось в мою память навсегда. Я прошел метров 30 вдоль бараков и оцепенел от того, что увидел. Возле одного из них грелись на солнышке с полдюжины заключенных. Они были до предела истощены, настоящие скелеты, обтянутые кожей. Странно было видеть, что эти скелеты шевелятся, двигают конечностями. Даже разговаривают. Мне стало жутко от мысли, что такая же участь ждет и меня.

Меня сдали в карантин, где уголовники сразу затеяли возню вокруг меня, чтобы завладеть военной формой. Вначале предлагали за нее четыре пайки хлеба по 600 грамм каждая и лагерную одежду – не мог же я остаться совсем голым. Потом посулили шесть  паек. Я не согласился, о чем потом горько сожалел.

Видя мое упрямство, жулики придумали другой способ. Через неделю меня отвели в бригаду, сказали: «вот твоя бригада, в ней будешь работать и жить». То была режимная бригада, состоявшая из одних головорезов и жулья. Пришли мы на место работы – строить лежневую дорогу через болото. Когда привезли обед, мне в миску баланды положили головку сибирского лука, растущего на болотах. На вкус он не горчит, но действует на человеческий организм подобно яду. Позже я видел, как от него умерли шестеро заключенных.

Съев баланду, я потерял сознание. Меня раздели догола и бросили в тракторный прицеп. Трактор отволок прицеп в лагерь. На меня нацепили какое-то рванье, отнесли в барак режимной бригады. Неделю я пролежал без сознания. Затем очнулся, смотрю вокруг и ничего не понимаю. Где я? Что со мной? Спросил у дневального, но в ответ услышал ругань. Тогда я слез с нар, вышел из барака. Хожу по лагерю, пытаюсь вспомнить что к чему, но ничего не выходит. Увидел на одном бараке надпись «мед. пункт», зашел туда. Женщина-врач, еврейка, тоже из заключенных, вспомнила, что произошло со мной, отправила меня на лечение в стационар. Когда я более или менее «оклемался», попал в отделение лагерного пункта № 11 – на строительство железной дороги.

ххх

Потом в другом лагере я строил лесопилку, лежневые дороги. Был в разных лагерях. Работал на лесоповале.

Пришлось мне быть в одном лагере, где свыше половины заключенных составляли литовцы и латыши, вывезенные со своей родины после прихода Красной Армии. Увозили их семьями, разрешали брать с собой не более 20 кг вещей. Конечно, они брали самую лучшую одежду и обувь, предметы быта, продукты. Когда их привозили в назначенное место, жен, мужей и детей разлучали. Потом уводили подальше друг от друга, отнимали все вещи и продукты, а также «лишнюю» одежду и только после этого загоняли в лагеря.

В тайге видел жилища ссыльных литовцев и латышей, видел их кладбища. На одном таком кладбище я насчитал не менее тысячи могил. Над каждой могилой стоял столбик с насечками. Русские просто закапывали своих мертвецов и сравнивали могилы с землей, никаких знаков они не ставили.

Сколько мне пришлось быть в заключении, всегда испытывал чувство голода. Иногда доходило до того, что от истощения не мог стоять на ногах. Тогда помещали в стационар.

Кормили в лагерях очень плохо. Все мысли заключенных были о пище. Мы ели все, что попадалось: лягушек, птиц, собак, дохлых лошадей, коренья, даже траву.

Нужно ли объяснять, что смертность в сталинских лагерях была очень высокой. Скажу, как «провожали» покойников в последний путь. Умершего клали на телегу таким образом, чтобы его голова свисала сзади. Возле ворот охранник брал кувалду и бил им по голове. Делалось это с целью перестраховки – чтобы случайно не вывезли из лагеря живого.

В каждом новом лагере мне зачитывали одно и то же: осужден Особым совещанием в Москве по 53-й статье. Так и отбыл весь свой срок в Красноярском крае.

ххх

Истощенного и больного, меня освободили из заключения в августе 1949 года. Вскоре я приехал в Речицу к своим родителям. Здесь никто не знал о том, что произошло со мной. Я скрывал свою печальную историю, говорил, что служил в армии и уволен по болезни. Это звучало правдоподобно, ибо соседи знали о моем поступлении в военное училище.

Мое дело было пересмотрено военным трибуналом Северо-Кавказского военного округа в Ростове-на-Дону 30 октября 1964 года. В присланной мне справке сказано:

«Постановление от 18.11.1942 в отношении Матлаша И.М. отменено и дело о нем производством прекращено за отсутствием состава преступления. Матлаш Иван Маркович по данному делу полностью реабилитирован».

Кем я был осужден, какой инстанцией, на основании чего, в справке не сказано.

Вот так, не совершив никакого преступления, я без следствия и суда провел в тюрьмах и лагерях семь с половиной лет (6 месяцев сняли за хорошую работу). Лучшие годы молодости прошли в страданиях.

После освобождения я по сей день страдаю сильными головными болями. Много лет подряд была полная бессонница. Мне постоянно вспоминались пережитые ужасы.

Примечание: Иван Матлаш родился в 1922 году в Речице, умер там же в 2006. Свои заметки о пережитом он написал в мае 1990 года, когда ему было 68 лет.

Автор: Иван Матлаш,  альманах “Деды” выпуск 5 (По материалам публикации в газете «Літаратура і мастацтва» за 22 февраля 1991 г.)

One thought on “В когтях советского «правосудия»

  1. Djecerson

    Надо дать почитать тем, кто настольгирует по счастливой жизни в СССР.