Інстытут беларускай гісторыі і культуры

Славяне, кто вы и откуда?

SlavianieПроисхождение славян до сих пор является исторической загадкой. Я не собираюсь предлагать принципиально новое ее решение — у меня нет для этого своих доводов, отличных от тех, которые уже предложены в исторической науке. Просто хочу найти строго доказательное решение этой крупной проблемы. Для этого есть лишь один путь: сопоставить с информацией письменных источников результаты археологических исследований, данные лингвистики, топонимики и антропологии. Полноценное исследование истории сложения и развития любого человеческого сообщества (этноса, нации, государства) — это комплексное исследование, с привлечением всех исторических и вспомогательных дисциплин.

ххх

По мнению большинства специалистов, любой этнос — такое сообщество, которому присущи три важные особенности. У его членов общий язык, общая картина мира, единое этническое сознание. В этническое сознание входит понимание общности своего происхождения (хотя бы мифологического, например от одного легендарного предка) и общности ранних этапов своей истории (пусть мифологизированной). Оно разделяет общие космогонические мифы. Соответственно, для этноса характерна общность наиболее важных черт материальной культуры – погребального обряда, конструкции жилищ, орнаментальных мотивов.

Орнаментальные мотивы в древности не были простым украшательством. Это священные (сакральные) сюжеты, игравшие роль оберегов либо самих предметов, либо людей, которые этими предметами пользовались. Жилище — тоже сакральное пространство. Разумеется, в первую очередь оно отвечало требованиям реальной жизни — защищало людей от холода и атмосферных осадков, от хищных зверей, от посторонних взглядов. Но в понимании древнего человека оно выполняло их не столько в силу своей конструкции, но главным образом потому, что было «правильно» организовано в высшем смысле, то есть правильно моделировало «устройство» мира. Поэтому внутри него все и всегда было неизменным: очаг находился там-то, спальные места — там-то, пищу готовили там-то, мужчины находились здесь, женщины — там… Благодаря такому подходу тип жилища, как и тип погребения (оно тоже сакрально) — устойчивая этническая черта, маркер этноса.

Устойчивость, — как правило, многовековая — этнических традиций в материальной культуре — это фактор, без которого археологический поиск предков любого народа был бы в принципе невозможен. Археологам крайне редко достаются памятники, содержащие письменные свидетельства языка, на котором говорили люди, оставившие какую-то археологическую культуру. А как, не зная языка людей, оставивших археологические памятники, судить об этнической принадлежности их создателей? Только по устойчивым признакам материальной культуры!

Именно устойчивость «этнического стереотипа поведения» позволяет археологам пользоваться ретроспективным методом. Суть его в следующем. Этнографические исследования любого современного народа выявляют комплекс этноопределяющих признаков, присущих именно ему. Археолог же, выделив ту часть этих признаков, которая касается материальной культуры, пытается отследить главные черты этого комплекса, исследуя археологические памятники в обратной последовательности – от самых поздних к самым древним. И если круг памятников, охваченных исследованием, достаточно широк, то археолог в принципе может «отловить» все сохранившиеся компоненты этого комплекса, как бы широко они ни «растекались» по территории и как бы глубоко ни уходили в древность. Он может также выявить место и время, когда части этого комплекса еще входили в другие комплексы, которые, в свою очередь, со временем распадались, образуя новые комбинации признаков — и так до тех пор, пока в глубине веков не растворятся окончательно малейшие признаки зачатков культуры того народа, историю которого он пытается восстановить.

Двигаясь из древности к нашему времени, он может найти то место и эпоху, когда все признаки материальной культуры этого народа слились, наконец, в ту комбинацию, которая по всей совокупности исторических источников принадлежит ему, и только ему. Тогда археолог может считать свое исследование законченным.

Именно так изучал историю славян один из самых компетентных специалистов в этом вопросе, археолог-славист Валентин Седов (1924—2004).

Объективности ради замечу, что не все специалисты согласны с таким подходом. Есть, например, лингвисты, которые полагают, что комплекс материальных признаков какой-либо культуры не является собственно этническим признаком, и нельзя его считать сцепленным с тем языком, на котором говорят его носители: это два независимых признака человеческой культуры. Для них главным этноопределяющим признаком является язык, поэтому в первую очередь они ищут древние следы интересующего их языка, а не материальной культуры (Филин Ф.П., 1962, с. 65—75; Попов А.И., 1973, с. 16).

Такие следы, как правило, имеются. Это топонимы и особенно гидронимы: названия местностей и водных объектов. Они могут сохраняться на местности тысячи лет, хотя население, здесь живущее, неоднократно менялось, а народов, живших в древности, уже давно нет. Для сохранения топонима нужно только одно условие: чтобы вновь пришедшее население застало хотя бы часть предыдущего и имело с ним разговорный контакт. До наших дней дожили топонимы, «присвоенные» местностям, рекам, озерам и морям много тысяч лет назад на языке народов, которых уже давно нет. Их выявление и определение языковой принадлежности — это своего рода «лингвистическая археология».

1. Об истории ранних славян

Увы, это чисто археологическая история. Ни один из ранних европейских этносов на рубеже нашей эры, да и в первых ее веках еще не создал своей письменности, равно как не создал государства, хотя бы отдаленно сопоставимого с античными, существовавшими в Средиземноморье.

И если с балтами, германцами, западными кельтами, фракийцами и скифо-сарматами в языковом смысле все более или менее ясно — хотя бы потому, что они с древности и до средневековья продолжали жить на территориях, включавших в себя их древнейший ареал — то со славянами все гораздо сложней. Их древнейший ареал — зона контакта чуть ли не всех остальных европейских народов, разве что кроме греков и италиков!

Валентин Седов назвал древнейшим славянским ареалом культуру подклошевых погребений — но это лишь одна из гипотез. Чтобы считать данную культуру собственно славянской, мы должны доказать, что ее носители говорили на славянском, или хотя бы на протославянском, языке, то есть обладали важнейшим этноопределяющим признаком. А сделать это невозможно — народ бесписьменный и в античных источниках даже не упоминается!

Единственное, что делают в этом отношении лингвисты — выявляют в славянских языках следы контактов с носителями других языков в виде лексических заимствований, проникновения некоторых посторонних грамматических форм, чужих фонем и прочего. Все это выявлено в славянских языках и подтверждает, что его носители на разных этапах своего существования плотно контактировали и с балтами, и с германцами, и с фракийцами, и с кельтами, и с североиранцами.

Иначе говоря, лингвисты подтверждают, что территориально славянский этнос действительно занимал контактную зону, то есть граничил со всеми упомянутыми народами. Но вот когда это было — единого мнения среди специалистов нет. Более того, популярна теория, согласно которой славяне и балты принадлежали к одному отдельному языковому стволу, достаточно поздно разделившемуся, следовательно, имели в своей основе единую археологическую культуру (Седов, 1994, с. 19—20, с. 41, 44).

В другой схеме единой группой считается германо-балто-славянская — значит, и в этом случае подразумевается, что за ней стоит единая когда-то археологическая культура (Седов, 1994, с. 39). И все это осложняется тем, что разные специалисты по-разному оценивают время расхождения исходных объединений — от эпохи ранней бронзы до эпохи Великого переселения народов.

Но вернемся к «археологической истории». Пусть читатель не тешит себя надеждой, что по прохождении условного рубежа — Рождества Христова — в истории славян и их окружения что-то стало более определенным и ясным. Да, для тех народов Европы, которые попали в поле зрения поздних римских историков, некоторая ясность наступила. Точнее, она наступила для нас — в той мере, в которой сохранились документы того времени. Упоминаются в них народы и события в связи с положением Римской империи. Это народы Испании, Галлии, Британии, южные германцы, народы Балканского полуострова — греки, иллирийцы, фракийцы (геты, даки, карпы), и кочевники причерноморских степей, которые с позднеримского времени фигурируют чаще всего под именем сарматов. Никаких славян и балтов в них нет!

Правда, Птолемей (I—II века н. э.) упоминает восточных соседей венедов — галиндов и судинов, которых можно считать балтами, и южных их соседей — бастарнов, аланов, роксоланов, сарматов. Но тогда нам придется считать венедов славянами, и только ими, так как никакого другого места для тех и других просто нет на карте. А у нас нет уверенности в их тождестве!

Если же мы обратимся к археологии той территории, где в качестве раннеславянской культуры приняли культуру подклошевых погребений, то сразу убедимся, как далеко еще до времени, когда славянские народы обрели, наконец, известную из истории территорию и привычный облик. Ничего удивительного в этом нет. История подобна кипящему котлу, где перемешиваются народы, языки, культуры и их ареалы. Так продолжается до тех пор, пока не появляются устойчивые государственные границы, которые жители этих государств, ощутив себя связанными задачей самосохранения как единой целостности, начинают защищать. Пока же этого нет, возможны любые перемещения людей с более плотно заселенных территорий на менее плотно заселенные и, судя по археологическим данным, очень часто почти бесконфликтно.

Разумеется, не надо строить идиллическую картину: вот на чью-то землю пришли всем родом новые поселенцы, а их местные встретили хлебом-солью: здравствуйте, гости дорогие, будьте как дома, живите где хотите! — особенно, если пришельцы являлись большой массой, со своим скотом, да еще и говорили на незнакомом языке. А у местных все поляны в лесу расчищены под пахоту, поделены пастбищные угодья, покосы…

Но на огромных территориях мы встречаем вперемешку остатки синхронно существовавших поселений явно разных культур, а на следующем этапе их жизни видим очевидные следы смешения этих культур — керамика разных типов в каждом доме, стоящие бок о бок постройки разных типов, могильники с погребениями разных обрядов и т.д. Значит, пришельцы и аборигены как-то ухитрялись уживаться на одной земле, да еще и «культурно перемешиваться». И это «перемешивание» сплошь и рядом доходило до полного слияния культурных признаков: нивелировалась разница в керамике, украшениях, орудиях, домостроительстве, погребальном обряде. В итоге получалась новая археологическая культура, за которой, несомненно, стояла новая живая культура народа. Какого? На каком языке говорившего? Непонятно!

Еще одним признаком сравнительной бесконфликтности процессов культурного смешения можно считать незащищенность поселений вступивших в контакт культур. Не нужно думать, что отсутствие укрепленных поселений на какой-то территории — признак примитивности живших там людей. Защищать свои поселения люди научились очень давно. Возьмем, например, лесную полосу Евразии эпохи поздней бронзы — раннего железа. Основная масса людей, живших тогда на огромных просторах по обе стороны Уральского хребта — оседлые рыболовы-охотники, в среду которых из лесостепи постепенно проникали скотоводы-земледельцы. Так вот, примерно на рубеже бронзового и железного веков вдруг все аборигены лесной полосы начали усиленно строить укрепленные поселения! Причем делали это так же, как и в значительно более поздние времена: выбирали высокие мысы на коренных берегах рек при устьях впадающих притоков и ручьев, как правило, с крутыми обрывами с трех сторон, четвертую сторону перегораживали глубоким рвом и валом, по которому выставлялся тын. Иногда рвы и валы делали в два-три ряда. Там, где подобных мест было мало, выбирали высокий останец коренной террасы в пойме реки, или вообще высокое, от природы труднодоступное место, которое всячески укрепляли. Более того, археологи обнаружили свидетельства того, что эти городища враг брал и разрушал. Стало быть, люди не зря стали прятаться за заборами: жить стало опасно!

И это — гигантские лесные просторы Восточной Европы и Западной Сибири! Там, что — тесно? В эпоху бронзы, в начале железного века? Невозможно поверить! А в Центральной Европе античного времени, где плотность оседлого земледельческо-скотоводческого населения была намного выше, ухитрялись передвигаться на территории друг друга и мирно сосуществовать целые народы. И никто не прятался за укрепления!

Оружие здесь делали, и наверняка не просто так. На поселениях и в погребениях встречаются копья и мечи, наконечники стрел, умбоны щитов. Причем на территории культуры подклошевых погребений все это в ощутимых количествах появилось с приходом туда кельтов, которые примерно со II века до н. э. активно перемещались на восток. Мы вообще не представляем себе, как складывались их отношения на самом деле: возможно, были какие-то военные стычки, соседские ссоры из-за владения земельными угодьями. Но войны кельтов с ранними предками славян не было! Как не было ее и между всеми ними и германцами, тогда же надвигавшимися на эти земли с северо-запада. Напротив, происходило интенсивное «смешивание» народов, судя по интенсивному «перемешиванию» культурных признаков.

В результате к рубежу двух эр на территории бывшей культуры подклошевых погребений возникло новое образование — пшеворская культура (Седов, 1994, с. 159—199). Седов считал, что по следам материальной культуры ее можно отнести к славяно-кельтской. Заметим, кстати, что тот громадный «промышленный» район в Силезии, где процветала кельтская черная металлургия, входит в ареал именно пшеворской культуры. Жил он достаточно долго: от III— I веков до н. э. до III—IV веков н. э.

И все же кто-то на этих землях мог ужиться с пришельцами, кто-то — нет. Часть носителей культуры подклошевых погребений и их соседей-балтов (поморской культуры) уходила со своей исконной земли на восток, в места менее плотно заселенные. Особенно это касается тех, кто пришел в бассейн крупнейшего днепровского притока — Припяти. Это в основном глухие болотистые леса, на рубеже двух эр практически незаселенные. Поэтому пришельцы еще долго здесь сохраняли свой исконный культурный облик. А вот те, кто пришли на верхний и средний Днепр, смешались с местным населением: на верхнем Днепре — с местными балтами (днепровскими), на среднем — с потомками скифов-пахарей, как их называл «отец истории» Геродот.

В археологии все три группы этого населения принято считать одной культурой – зарубинецкой. Она существовала как самостоятельная культура со II века до н. э. по III век н. э. Затем в результате подвижек населения, главным образом, из-за сарматских набегов из степи вверх по Днепру, ушла на север и северо-восток с насиженных за четыре века мест и растворилась в других культурах. С ней связаны два любопытных для нас момента.

Первое. «Зарубинцы», много поколений жившие в условиях относительного мира еще у себя на родине — на Висле, в Южной Прибалтике — и никогда не строившие укрепленных поселений, быстро освоили это занятие, попав на средний Днепр. Вот что значит соседи-кочевники! Но и это не помогало. Мирный земледелец не хотел мириться с каждодневной угрозой грабежа, а то и смерти или рабства. Умения же дать отпор, да и сил для этого у него еще не было! В результате он ушел подальше от степи, в менее плодородные и климатически благоприятные районы. Но, воистину, жизнь дороже! Так что с кельтами и германцами уживаться было проще (Седов, 1994, с. 200—217).

Второе. Никто из специалистов до сих пор не смог однозначно определить языковую, этническую принадлежность «зарубинцев». Седов, например, полагал, что невозможно ретроспективным методом связать их с более поздними славянами, заселившими эти территории, скорее всего, это какая-то диалектная балто-славянская группа, не оставившая после себя прямых языковых потомков (Седов, 1994, с. 217—219). В общем, это еще одна нерешенная загадка.

Теперь вернемся к тем, кто остался на старом месте и пережил наплыв кельтского населения — к пшеворской культуре. Еще один любопытный, даже загадочный момент. По уровню развития материальной культуры — технологии черной и цветной металлургии, кузнечного, гончарного и ювелирного ремесла, возможно, что и сельского хозяйства — кельты были выше ранних славян. Это сказалось на материальной культуре «итогового» (пшеворского) населения: она в основном «продвинутая», кельтская.

Само же кельтское население постепенно исчезло. Археологически это выражается в том, что на всей этой территории, которая еще и расширяется на запад вплоть до Силезии, захватывая собственно кельтские земли, кельтские поселения и могильники прекратили существование, появились пшеворские. И хотя многие исследователи считают пшеворцев ранними славянами, хотя бы потому, что многие формы керамики и тип домостроительства получили продолжение в позднеславянских древностях, да и ареал этой культуры совпадает с позднейшим славянским, мы не знаем, на каком языке говорили эти люди. Если все-таки на праславянском, то скорее всего именно ко времени существования этой культуры относится укоренение в нем тех кельтизмов, которые выявляют в славянском языке лингвисты.

Германизмы же в славянском — результат переселения в западную часть пшеворского ареала в I—II веках н. э. германских племен с севера, из ареала ясторфской культуры. Здесь та же картина, что и с кельтами: это не война славян с германцами, это диффузия, «ползучая миграция» германцев в земли ранних славян. Снова идет постепенное смешение населения разных этнических корней, разных культур. Снова пришлые элементы растворяются в местных, давая в итоге симбиотическую культуру. Но при этом в западных частях пшеворского ареала преобладают германские черты, в восточных — протославянские (Седов, 1994, с. 170—196).

И все-таки полного смешения с германцами не произошло. Если судить по погребениям праха покойных в урнах, сопровождаемым богатым погребальным инвентарем, где много оружия — это именно германские погребения, как правило, находящиеся возле поселений с длинными наземными, типично германскими домами. Явно это имущество военно-дружинного сословия! Оно не сливалось с рядовыми земледельцами, вероятно как-то социально возвышалось над ними. В общем, мы не можем точно сказать, какие отношения в тот период складывались между славянским и германским этносом в ареале пшеворской культуры. Ясно одно: это еще не государство, еще не было городов, сложной социальной иерархии, четко очерченных границ, даже наследственной аристократии.

И еще один важный процесс начался во II—III веках н. э. Пшеворскому населению становилось тесно на старой территории, особенно на ее западе. И оно начало продвигаться на юг и восток. Какие-то его группы перевалили через Карпаты, осели на Среднем Дунае. Большой поток пшеворского населения осел на Среднем Днестре, на Волыни, на Южном Буге, дошел до Днепра. И везде эти люди смешивались с местным населением, в результате чего возникла масса новых симбиотических культур.

Здесь нет нужды перечислять все культуры, сложившиеся в этом обширном регионе. Но главные их этнические компоненты указать необходимо, и вот почему. Все территории, о которых выше шла речь — это земли будущих славянских государств. Поэтому современному человеку надо усвоить себе одну простую и очевидную для историка любого профиля истину: практически ни один из современных народов Европы не является этнически чистым, «однокоренным».

ххх

Теперь нам предстоит описать тот котел, в котором «сварились» славяне, вошедшие в историю уже под своим собственным именем. Речь идет о той части будущей славянской территории, которая первой попала в поле зрения позднеримских и византийских авторов. На западе это Нижний Дунай, на востоке — Поднепровье, на севере — от Прикарпатья до верхних границ днепровского бассейна, на юге — побережье Черного моря. Интересующий нас период — со II по IV век н. э. Что же тут происходило? Это сплошное «кипение этнического котла».

Начнем с самых ранних насельников этих мест. Степная полоса от Нижнего Дуная и на тысячи километров на восток — ареал обитания североиранских кочевников, из которых самые ранние, известные со времен Геродота — скифы. Но еще на рубеже бронзового и раннежелезного веков с запада, от Дуная и до Днепра, по предгорьям Карпат и лесостепной полосе распространялось фракийское население, отождествляемое с несколькими археологическими культурами. Население, их оставившее, к интересующему нас времени не исчезло бесследно, а сохранилось в виде более поздних культур, на которые в следующие эпохи «послойно» накладывались пришельцы.

Наиболее ранний наложившийся «слой» — та часть скифов, которая перешла к оседлому земледельческому образу жизни (скифы-пахари). Конечно, здесь, в лесостепной полосе, обитали и какие-то другие народы, отмеченные Геродотом. Он сообщал, что эти народы во всем похожи на скифов, но говорят на других языках. Археологические памятники, относящиеся к началу железного века, подтверждают этот тезис. Действительно, вся лесостепная полоса Европы в то время была заселена народами, по материальной культуре неотличимыми от скифов степей. Эти культуры принято называть скифоидными, и они выглядят как локальные варианты той же скифской культуры, с той разницей, что, помимо подвижного скотоводства, они занимались и земледелием, поэтому часть этих людей жила в стационарных поселках. А к рубежу нашей эры они уже имели хорошо укрепленные городища, которые, кстати, еще долгое время после них использовали более поздние насельники этих мест. Но поскольку все эти народы были бесписьменные, мы не знаем, на каких языках они говорили, то есть их этническая принадлежность нам совершенно неизвестна, хотя материальная культура воспринимается нами как североиранская.

Следующим по времени «слоем», расселившимся по лесным и лесостепным районам этого региона, следует считать носителей зарубинецкой культуры, о которой сказано выше. Опять-таки, к какому языку, к какому этносу их причислять, то ли ветвь праславян, то ли смесь ранних славян с балтами — непонятно.

В первые века нашей эры на всю степную полосу, от Нижнего Дуная до Нижнего Дона, накатилась волна кочевников-сарматов. Они – этнические родственники скифов и живших восточнее их савроматов, то есть тоже североиранцы. О них, как и о савроматах, знал еще Геродот от скифов, которые говорили ему, что и савроматы, и сарматы — их восточные соседи, говорят на «испорченном» скифском языке. Что все они «родственники» — подтверждается археологически: их материальная культура в главных своих чертах схожа, хотя и различима. Главная общая черта — сооружение курганов над погребениями.

В описываемое нами время сарматы теснили как савроматов, так и скифов, занимали их территории, причем расселялись не только в степи, но и в лесостепи, где, как когда-то скифы, частично перешли к оседлому образу жизни. Любопытно, что при этом они перестали насыпать курганы! Но сами погребения остались типичными сарматскими, то есть вполне определяются археологически. Это очень интересно: видимо у тех, кто перешел к земледелию, не было времени на сооружение курганов, да и места, пригодные для пашни, ценились высоко, их жалко было занимать курганами! Как бы то ни было, это еще один этнический «слой» на интересующей нас территории.

В это же самое время, как уже сказано, в те же места начало активно двигаться пшеворское население с карпатских предгорий и от Вислы. Пшеворцы, напомню, были в достаточной степени «кельтизированы» и «германизированы». Не очень понятно, что их сюда толкало. Возможно, избыток населения на коренных территориях. Однако заметим, что чем южнее, тем, как правило, население плотнее, поэтому трудно представить, что население северного Прикарпатья уходило из более плотно населенных мест в менее плотно населенные. Менее заселенными в то время местами можно считать разве что лесистый и болотистый бассейн Припяти, но никак не бассейн Среднего и Нижнего Днепра. Вполне возможно, что уходила та часть населения, которая не желала мириться с наплывом германцев, особенно если последние считали, что как высший слой общества могут собирать дань с местных земледельцев.

В результате на интересующих нас землях археологически видится странная картина: вся полоса южного леса и лесостепи, от Карпат до Днепра, превращается в место встречного движения двух потоков разнокультурного и абсолютно разноэтнического населения: с юга — степного, оседающего на землю, с северо-запада — земледельческого, тоже оседающего на эту же землю! Самое интересное заключается в том, что эти потоки не «сталкиваются лбами» на каком-то условном рубеже, а двигаются друг сквозь друга, в результате чего часть сарматов доходит до леса и оседает на юге бассейна Припяти, а часть «пшеворцев» доходит до низовьев Днепра и оседает в степи.

Но и это еще не все. С Северных Балкан, с низовьев Дуная в этот же регион надвигаются в то же самое время (первые века нашей эры) поздние фракийцы — геты, даки, карпы (Карпатские горы — это от карпов, во времена Римской империи заселявших южные их склоны). Возможно, геты и даки пытаются выйти из-под давления Римской империи и потому двигаются на восток, в предгорья Карпат, в бассейн Прута, Днестра, Южного Буга. И здесь они сталкиваются со встречным сарматским потоком и тоже перемешиваются с ним, селясь чересполосно. Но до бассейна Днепра они все-таки не доходят.

И это еще не все! Чуть позже, в конце II века н. э., по всей этой территории с северо-запада, через Припятское Полесье и дальше на юг, вниз по Бугу, через Среднее Поднепровье, вплоть до побережья Черного моря и Нижнего Дуная, катится волна так называемой вельбарской культуры. Она исходит с германской территории, с юга Скандинавии, прокатывается через территорию пшеворской культуры, частично прихватывая «пшеворцев» с собой, и интенсивно двигается на юг, небольшими коллективами оседая по дороге. Заметим попутно, что, если бы они там не оседали, археологи о них ничего бы не знали.

Тут начинается первый рубеж письменной истории этого региона, то есть момент, с которого ранние византийские авторы начали регулярно писать о землях, лежащих восточнее имперских земель. Это понятно: с того времени набеги оттуда на территорию империи приняли характер все растущего давления, которое больше не прекращалось никогда, хотя временами то ослабевало, то нарастало. В результате современным историкам есть с кем из исторических этносов отождествить носителей вельбарской культуры. По мнению большинства специалистов, это готы и родственные им гепиды (Седов, 1994, с. 222—231)

И тех и других (особенно готов) мы знаем по массе исторических сочинений разного характера. Огромная готская держава, занимавшая земли от низовьев Дуная до Днепра, воевала время от времени с Римом. В эпоху же Великого переселения народов, уходя от гуннского разгрома, готы двинулись большими массами на запад, а с ними другие народы, что в конечном счете привело к падению Западной Римской империи и к расселению на Северных Балканах новых народов.

В период, предшествовавший эпохе Великого переселения народов, впервые на страницах истории появились анты — народ, который все позднейшие историки отождествляли с большим славянским племенным объединением, причем пережившим гуннское вторжение, хотя и пострадавшим от него. Поскольку мы следуем за теми специалистами, которые пытаются восстановить славянскую историю, пользуясь ретроспективным методом, то должны найти археологический эквивалент народу, называвшемуся антами.

Если исходить из времени и места, где анты должны были жить накануне эпохи Великого переселения народов, и если помнить, что у них были военные столкновения с готами, место обитания которых мы тоже знаем по античным источникам, то археологически этим условиям соответствует только одна территория — та самая, перипетии заселения которой мы описали выше — территория черняховской культуры (Седов, 1994, с. 233—286).

Итак, что же такое черняховская культура. Это одно из самых странных и археологически пестрых образований на земле будущей Руси, Украины и частично Беларуси. Это огромная территория, простирающаяся от низовьев Дуная до низовьев Днепра, от Карпат до днепровского правобережья, а местами и до Северского Донца, и от верховьев Днепра до побережья Черного моря. Но, несмотря на свою поразительную археологическую, а стало быть, исходную этническую пестроту, это — единая культура, в чем археологи убедились, раскопав на этой площади более четырех тысяч памятников, ей принадлежащих.

Это огромное количество открытых, ничем не защищенных сельских поселений, от маленьких, в 7—10 жилых строений, до огромных, где более сотни жилых и хозяйственных построек. Во многих из них стоят вперемежку и наземные дома — срубы, и полуземлянки разных строительных традиций, явно занесенных сюда разными народами. Это и ремесленные центры, тоже неукрепленные, и усадьбы, напоминающие крымские, греческие, традицию сооружения которых позаимствовали у греков осевшие на земле скифы. Это грунтовые могильники, где на одном могильнике можно встретить и погребения — кремации, по-разному оформленные, и погребения — трупоположения, также отличающиеся друг от друга обрядом. В общем, это — «дикая смесь» народов. Причем если на ранних этапах сложения культуры эти народы жили хоть и рядом, но все-таки особняком, то на поздних этапах — а речь идет всего о двух сотнях лет! — все уже перемешались на одних и тех же поселениях, и на одних и тех же могильниках. На какой-то части территории можно заметить преобладание одних культурных черт, на какой-то — других. Но в целом — везде смесь.

Справка: Черняховская культура – археологическая культура в лесостепи и степи от Нижнего Дуная на западе до левых притоков Днепра на востоке. Представлена множеством поселений и могильников. Названа по селу Черняхов (Кагарлыкский р-н Киевской обл.), у которого в 1900—01 гг. В.В. Хвойка раскопал могильник. /…/ Одни ученые датируют Ч.к. рубежом II—III – рубежом IV—V вв. н. э., другие – II—VII вв. /…/ Ч.к. создана племенами различного этнического происхождения (карпо-даки, сарматы, германцы, поздние скифы и венеды), упоминаемыми древними авторами на территории распространения Ч.к. Мнение о многоэтничности Ч.к. опирается на наличие в ней локальных особенностей (в домостроительстве, керамике, погребальном обряде) в Карпато-Днестровье, Верхнем Поднестровье, на Волыни, в Причерноморье и др. (СИЭ, том 15 (1974 г.), ст. 874—876).

Так что же делает население столь обширного региона единой культурой? Главное — это «покрытие» его целиком провинциальной римской культурой. Данный термин не означает, что регион являлся территорией Римской империи. Он с ней граничил на юго-западе. Но римская, по крайней мере, материальная культура здесь явственно присутствует и нивелирует те этнические культурные черты, которые были присущи всем поселившимся здесь народам. Видимо, изначально ее занесло сюда гето-дакийское население, пришедшее из восточно-римских провинций. Выражается она, главным образом, в широчайшем распространении профессионально-ремесленного производства. Иначе говоря, все доморощенное ремесло, принесенное сюда разными народами, было вытеснено продукцией крупных ремесленных центров: изготовленная на гончарном круге и прекрасно обожженная керамика, с формами, присущими римской провинции, черная и цветная металлургия, кузнечные и ювелирные изделия, оружие, ткани и т.д.

Почему это важно? Да потому, что говорит о сложившейся на этой огромной территории регулярной системе связей, которая превращала местное население из странного конгломерата чуждых друг другу людей разных культур, разных языков, в единый народ, связанный как минимум торгово-обменными отношениями. Здесь уже есть четкое разделение труда между сельскими хозяевами, ремесленниками и воинами. Несомненно, есть и профессиональные торговцы, налаживающие обмен продукцией не только внутри этой территории, но и с Римской империей: на поселениях найдены импортные амфоры и клады римских монет (кстати, датирующие материал!). Воинское сословие тоже выделяется своими погребениями с оружием, но жило оно еще в тех же поселениях, что и все остальные.

Это не значит, однако, что все этнические черты вошедших в черняховскую культуру народов стерлись за те три века, что она существовала (конец II — конец IV века н. э.). Погребальный обряд, домостроительство, домашняя лепная керамика — то есть все то, что имело еще традиционно-ритуальный смысл — сохранилось, хотя и существенно перемешалось на одних и тех же поселениях. Видимо, люди того времени жили достаточно мирно между собой, да и со стороны их особенно никто не беспокоил. Смешение разных этнических черт на одном памятнике — наглядное свидетельство налаживания брачных межэтнических отношений. Правда, совершенно непонятно, на каком языке общались между собой эти люди. Вспомним: здесь вперемешку жили «пшеворцы», германцы двух разных волн, западные балты (верхнеднепровские), «зарубинцы», скифы, сарматы, фракийцы (ранние и геты-даки-карпы).

Двуязычие одного народа — вещь довольно известная, и являлась нормой в империях любого исторического времени. Один язык — общеимперский (латынь в Риме, например), второй — собственный, внутриэтнический. Но черняховская культура — не империя! Может ли в таком случае выработаться некий общий язык — «койне» — как называли такие языки древние греки? Не знаем! Но предположение на этот счет сделать можем, исходя уже из данных письменных источников.

А последние утверждают, что, во-первых, юго-западная часть этой территории — Готская держава, во-вторых, где-то здесь, между Карпатами и Днепром, жили анты. Между собой готы и анты время от времени воевали с переменным успехом. Заметим, что археологически лесостепная часть черняховского ареала, от верхнего Днестра до Среднего Днепра, несколько выделяется явным преобладанием пшеворского культурного компонента и наложившегося на него сарматского. Этот район называется подольско-днепровским. Именно его логичнее всего считать антским — то есть признать, что местный «койне» — славянский язык. А южную часть черняховского ареала естественно отождествить с Готской державой и считать, что ее местный «койне» — готский язык.

Однако выявить археологически границу между возможным ареалами употребления славянского и готского «койне» невозможно. Археологически все этноразличимые составляющие черняховской культуры мозаично распределены по всей ее территории, можно говорить лишь о преобладании различных культурных признаков в том или ином ее районе.

Ни Готская держава, ни антский союз племен не были государством в том смысле слова, который мы вкладываем в это понятие, говоря, например, о Римской империи. На всей территории черняховской культуры известны всего три небольших укрепленных каменных городища, фактически — наследие скифских времен. То есть, нет столь характерной для государства системы «город — деревня» с разделением функций между ними. Нет и намека на столицу. Нет больших культовых центров, и непонятно, можно ли говорить о какой-то единой вере всего этого жившего вперемешку населения, хотя культовые предметы — каменные идолы, например — были найдены на некоторых памятниках. Нет выделения воинского сословия в замкнутую касту, жившую обособленно от остального народа. Нет продуманной системы обороны своих рубежей, поскольку нет четкого осознания «государственный рубеж». Люди еще не чувствовали себя членами единого государства, и даже непонятно — когда речь идет о таком полиэтничном образовании, как черняховская культура — чувствовали ли они себя принадлежащими какому-то этносу! Последний вопрос — сплошная загадка для нас.

Чтобы легче представить пространственно то, о чем речь шла выше и пойдет дальше, приводим карту взаимного расположения культур, прямо участвовавших в сложении славянского этноса в Восточной и Центральной Европе к V веку н. э. (рис. 1.3).

2. Начало славян

Так что же дала в итоге черняховская культура? Кто стал ее «культурным потомком»? Увы, напрямую — никто!

Вся эта налаживавшаяся культурная система, у которой был явный шанс образовать если не одно, то хотя бы два соседствующих и достаточно высокоразвитых государства — антское (славянское) и готское (южногерманское) — не просуществовала и трех веков. Все это было разгромлено в конце IV века н. э. гуннским нашествием. С него началась эпоха Великого переселения народов, и им кончилась черняховская культура. В этом сообщения позднеантичных источников и данные археологии совпадают. Из тех и других вытекает, что все Причерноморье было разгромлено беспощадно (Седов, 1994, с. 287—289).

Разгрому подверглись вся степная и лесостепная зоны черняховской культуры, и даже южная часть ареала пшеворской культуры. Перестали существовать все ремесленные центры этого обширного региона. Жители крупных поселений были частью перебиты, частью угнаны в плен. Как поселения, так и могильники перестали функционировать. Понятно, что уцелевшие люди ушли кто куда смог.

Ну а что же Готская держава, что воины антского союза племен? Неужели никто не оказал вооруженного сопротивления захватчикам? Пытались — так утверждают письменные источники (Иордан, 1997). Но с плачевным результатом: готы были разгромлены, частью погибли, частью покорились гуннам. Если исходить из сведений Иордана, римлянина готского происхождения, жившего в VI веке и написавшего историю готов, то получается, что в это время анты, ранее воевавшие с готами, выступали как союзники гуннов и способствовали готскому разгрому.

А вообще с исследовательской точки зрения тут все очень сложно. Как уже говорилось выше, не только черняховская культура, но и пшеворская содержит заметный германский компонент (ясторфский — южногерманский, и вельбарский — южноскандинавский, готский). И в черняховской, и в пшеворской культуре именно германский компонент остается, по-видимому, воинским, дружинным, судя по богатым погребениям с оружием. Хотя и тут не все понятно: мы ведь не знаем наверняка, является ли наличие оружия в погребениях того времени этническим признаком или социальным. Известно, например, что погребение умершего с оружием и в более позднее время не было характерным для славян. Но если у «черняховцев» это — социальный признак, выделяющий воинов-дружинников, то говорить о том, что перед нами погребения германцев, нельзя: ведь дружинником в таком полиэтничном объединении мог сделаться кто угодно. Или все-таки не кто угодно, а только германец, гот? Не знаем!

Так кто составлял воинскую силу у антов, которых многие исследователи считают «ославянившимися» сарматами (Седов, 1994, с. 273—274)? Возможно, те же готы, что и в самой Готской державе — южной части того же черняховского ареала. Только ославянившиеся, сменившие свое «этническое лицо». А может быть, это более ранний германский пласт, потомки носителей ясторфской культуры, тоже ославянившиеся. И для них вторгшиеся на территорию пшеворской культуры с севера и прошедшие ее «насквозь» готы были враждебным народом. В самом деле, еще до гуннского нашествия готы враждовали с антами — так утверждает Иордан, который написал историю готов с момента их вторжения на материк из Южной Скандинавии и до своего времени, то есть до VI века. Он утверждает, что эта вражда, в конце концов, закончилась победой готов над антами в битве на Днепре под руководством короля Винитария. Это произошло еще до гуннского вторжения. Так надо ли удивляться, что анты стали союзниками гуннов в борьбе с готами?

А ведь с археологической точки зрения, и те, и другие — единая черняховская культура! Стало быть, наблюдающаяся археологически небольшая разница между северной и южной частью черняховского ареала на самом деле имеет этноопределяющее значение. И хотя очень вероятно, что и там, и там военно-дружинный слой исходно — германцы, это разные люди, считавшие себя принадлежащими разным этносам.

Не правда ли, картина получается смутная? Именно потому никто из историков не может дописать историю любого народа и любого периода «до конца». В доказательство мы сейчас покажем, что все только что сказанное можно трактовать и по-другому.

Многое зависит от того, как относиться к сочинению Иордана — важнейшему письменному источнику по рассматриваемой эпохе. Дело в том, что это весьма своеобразное сочинение. Он назвал его не «Готика», как можно было бы ожидать, а «Гетика», то есть «История гетов». Дело в том, что Иордан хотел показать необычайную древность готов как могущественного народа, не уступавшего своей древностью ни грекам, ни латинянам. Ради этой цели он соединил историю готов с историей гетов — фракийского северобалканского народа, известного античным авторам задолго до Рождества Христова. Да и саму историю гетов он «загнал» в глубь веков, привязав ее с помощью сведений Геродота и других авторов о скифах, амазонках, о Троянской войне, о подвигах Геракла к временам совсем уж мифическим.

В результате всех этих псевдоисторических «приемов» сочинение Иордана приняло характер невообразимой смеси собственно исторических сведений о готах с момента их вторжения на южнобалтийское побережье с «историями», упомянутыми выше. Современному исследователю не так уж просто отделить одно от другого: на эту тему написано немало работ, и выводы разных авторов относительно достоверности тех или иных сведений, сообщаемых Иорданом, отнюдь не совпадают между собой.

Это касается и сведений об антах, столь важных для историков славянства. Сложность заключается в следующем. Одни исследователи считают, что Иордан, говоря об истории готов до вторжения гуннов (то есть о событиях III — начала IV века), правильно называет антами их соседей — они действительно так назывались уже в то время. Тогда все приведенные выше историко-археологические реконструкции, касающиеся черняховской культуры, достаточно обоснованы: ведь, по Иордану, те и другие — непосредственные соседи.

Другие же исследователи считают, что, описывая этот период готской истории, Иордан «перетаскивает» туда этническую терминологию, а частично и события своего времени (то есть VI века). Не было до Великого переселения народов этнического понятия «анты». Оно появилось у других авторов поздней античности только при описании событий короткого промежутка времени — с 550 по 630 год — после чего снова и навсегда исчезло со страниц истории (Древняя Русь…, 1999, с. 79—90).

Если это так, то мы напрасно считаем черняховскую культуру принадлежащей сразу двум этносам — антскому и готскому. «Черняховцы» — чистые готы, а описанные Иорданом их столкновения с антами либо относятся к борьбе с «пшеворцами», которых антами тогда никто не называл, либо к столкновению с действительными антами, союз которых сложился уже после Великого переселения народов на территории погибшей черняховской культуры, то есть на бывшей готской территории. При той путанице, которую устроил Иордан на страницах своего сочинения, это вполне возможно!

«Пшеворцы» же — «бывшие» венеды или их потомки, которые во времена после Великого переселения народов стали известны как склавины, то есть собственно славяне. Их родственность антам подчеркивают все позднеантичные и раннесредневековые авторы и убедительно доказывают археологические материалы. Вот такая история получается!

А теперь еще об одном весьма важном последствии гуннского нашествия. После того как оно переросло в Великое переселение народов, археологически отмечается интересная вещь: мало того, что погибли все ремесленные центры черняховской и пшеворской культур, погибли их крупные поселения. Исчез также весь военно-дружинный компонент в обеих культурах (Седов, 1994, с. 197). Кто же остался на территории и черняховской, и пшеворской культур? Похоже, только исконные земледельцы, пахари и скотоводы, крестьяне, одним словом! И хотя мы говорим сейчас о кровавых временах, о массовой гибели людей разных языков, о гибели огромной державы — Западной Римской империи, мы одновременно говорим и о начале царствования славянского языка в Центральной и Восточной Европе!

Представляется, что тут мы сталкиваемся с главной славянской загадкой. До рубежа двух эр античные источники — и греческие, и раннеримские — никаких славян вообще не знали. Это не удивляет, поскольку понятно, что круг интересов и тех, и других в основном замыкался на ближайших соседях — народах Средиземноморья и Причерноморья, то есть на тех, с кем они сталкивались «в жизни». И если у Геродота (V век до н. э.) есть большой раздел, посвященный скифам и их соседям, то это отнюдь не случайно: со скифами постоянно контактировали несколько столетий подряд обитатели греческих причерноморских колоний — Херсонеса, Пантикапея, Фанагории и прочих. Понятно также, что круг народов, с которыми сталкивалась Римская империя на рубеже двух эр был еще шире, поэтому возрос и массив сведений о них у авторов римских «Историй». Здесь все закономерно. Отсутствие упоминания о каком-то народе в документах некоей эпохи вовсе не означает, что этого народа не было: просто он обитал за границами «сферы геополитических интересов» государства, в котором писались «Истории» того времени.

У римских авторов I—II веков н. э. впервые появились некие венеды, которые со времен средневековья устойчиво ассоциировались со славянами. Тут тоже все более или менее понятно: венеды «привязаны» территориально к землям, на которых потом жили славяне до нашего времени и никто другой. Так что венедов кроме как славянами трудно кем-либо еще считать, ну разве что еще — ветвью иллириков, чей язык, возможно, был близок праславянскому.

Итак, территория, которую в начале железного века (от первых веков до н. э. до первых веков н. э.) можно считать протославянской, не слишком велика и периферийна относительно рубежей Римской империи. К тому же она не слишком устойчива. На нее все время кто-то покушался: то кельты, то германцы, то западные балты, то скифы, то сарматы, то фракийцы (геты, даки). «Куда же славянам податься»?

Из той же археологии видно, что им «было куда податься». На будущую территорию черняховской культуры. Тут они неплохо прижились, но опять-таки не одни. Им опять докучали со всех сторон, и все те же, вышеперечисленные. Но это еще куда ни шло. Люди времен пшеворской и черняховской культур, несмотря на этнические различия, неплохо уживались друг с другом даже в одних и тех же поселениях. Большие совокупности этих поселений начали собираться в целостные системы — антскую и готскую — не всегда мирно сосуществовавшие.

Но тут наступили страшные времена — гуннское нашествие, Великое переселение народов. Процветавшие черняховская и пшеворская культуры погибли, население было вырезано, угнано в плен, разбежалось. Изгнанный с насиженных мест германский (и иже с ним) военно-дружинный слой, разгромленный в боях, катился на запад, подгоняемый степняками. Естественно, именно эти народы в первую очередь попадали на страницы позднеримских «Историй», поскольку эпоха Великого переселения народов — это и позднеримская история.

Казалось бы, что в таких условиях славяне, едва мелькнув на страницах «Историй» под именем венедов, должны были кануть в небытие. Их и так-то было немного, где-то на северо-востоке от римских окраин. А уж при наступлении апокалиптических времен — что от них должно было остаться?!

Но к VI веку, когда в Европе сложился некий «новый порядок», не очень устойчивый, но по сравнению с предыдущей эпохой все-таки порядок, и образованные люди уцелевшей, хотя и потрепанной, Византии снова взялись за перо, вдруг оказалось, что чуть ли не вся Восточная Европа — как ее представляли себе тогда византийские авторы — это сплошные славяне! Более того, они жили и в Центральной Европе, у самых границ Византийской империи: на Северных Балканах и Нижнем Дунае, на Среднем Дунае и в Карпатах, и в Закарпатье, вплоть до берегов Балтийского моря. Жили они вперемежку с другими народами, но из-за своей многочисленности не растворились среди них (Древняя Русь…, 1999, с. 79—90).

Более того, византийские историки даже могли их отделять по каким-то им известным признакам друг от друга: не зря же они утверждали, что анты — это отдельная группа славян! На востоке и северо-востоке их было еще больше — они оттуда все шли и шли! — но там их трудно отделить от сарматов, и ранневизантийские авторы часто их путают либо отождествляют. Поэтому в историко-географической литературе раннего, да и развитого средневековья вся Восточная Европа зачастую называется «Сарматией», а иногда даже «Скифией». Даже Балтийское море на картах вплоть до XVI века называется Скифским, или Сарматским морем. Лишь много позже, в позднем средневековье, вся эта территория — по тем же причинам — стала называться «Тартарией».

ххх

Вот такая интересная получается история. Не было никаких славян, когда были фракийцы, иллирийцы, кельты, германцы, скифы, сарматы. Ну, были еще какие-то венеды — что-то среднее между германцами и сарматами: жили как германцы, грабили как сарматы. И вдруг оказывается, что славян этих видимо-невидимо! Откуда они взялись — и сразу столько! ЗАГАДКА!

Сегодня существуют сотни исторических сочинений, как специальных, так и популярных, посвященных ранней истории славян. Их писали и пишут историки России и других стран не первый век. В основу кладут более или менее полные подборки исторических документов предыдущих исторических эпох, собранные авторами каждой очередной славянской «Истории». И все-таки, насколько нам известно, никто не ставил вопроса о появлении славян в такой форме, в которой предложили его мы.

Мы предлагаем посмотреть на славянскую историю несколько с другой стороны. Если считать, что корни славянского этноса продуктивнее всего искать с помощью археологических данных, а именно это мы пытались показать выше, то вопрос о славянской прародине становится более ясным.

Зато на передний план выступает другой вопрос, связанный с описанными выше археологическими материалами. Как получилось, что небольшой, сравнительно поздно зародившийся в контактной зоне и вечно затираемый своими соседями этнос, едва не уничтоженный в эпоху Великого переселения народов, вдруг оказался доминирующим на огромной территории и начал играть активнейшую роль в мировой истории на всем ее дальнейшем протяжении? Мы считаем, что главная славянская загадка состоит именно в этом.

На наш взгляд, именно археология поможет с этой загадкой разобраться. Седов, на труды которого мы в данном случае в основном опирались, почему-то не сформулировал ее именно как проблему, которая порождена его же материалами. Но он практически подошел вплотную к ее разрешению, вернее, подвел нас к нему. Остается «огласить» здесь это решение.

3. Праславяне

Итак, снова вернемся на территорию пшеворской и черняховской культур, во время, следующее после гуннского погрома. Зрелище грустное: «Усе побито, поломато» — как поется в одной народной песне. Но не безнадежное, вот что важно! На севере лесостепной и в лесной зонах жизнь продолжается. Правда, она достаточно убогая по сравнению с догуннским временем. Но самое главное, на что нужно обратить особое внимание: те осколки, обломки предыдущих культур, из которых к VI веку оформятся достаточно устойчивые последующие — это тихие, бедные, скромные земледельцы (Седов, 1994, с. 290, 293).

Если считать, как утверждает Седов, что подквадратные полуземлянки со срубными или плетено-мазаными стенами, двускатной соломенной крышей, обмазанной глиной, с глиняными очагами или печками в углу — это этнический признак славян, то именно они и остались почти нетронутыми после гуннского погрома! Именно их в первую очередь видят археологи в качестве основной части населения в огромном ареале культур, к IX веку ставшими собственно славянскими.

Спрашивается, почему именно они выжили во времена гуннского погрома? Ответ напрашивается сам собой, хотя он может показаться унизительным гордому славянороссу. Они выжили потому, что оказались никому не нужны. Их незачем было грабить, поскольку у них почти нечего было взять кочевнику. Ну, разве что, скот порезать или угнать. Гнать их на рынок рабов — некуда: у самих гуннов этого рынка не было, а до европейских рынков они еще не добрались, да и не за тем они шли в Европу. Самим захватчикам крестьянин-земледелец не был нужен — они еще были кочевниками. Скорее, они захватили бы ремесленника, и наверняка захватывали. В итоге славянин-крестьянин, хоть и обобранный, и, возможно, побитый, остался жив, а именно это главное!

И вот что еще важно понять. Оседлый земледелец-скотовод, причем любой этнической принадлежности, поразительно живуч потому, что он хозяйственно самодостаточен. Если у него останется хотя бы пару мешков зерна — он выживет. Единственное, что его может подкосить — устойчивые неурожаи года два или три подряд, или беспардонный регулярный грабеж. А все, что ему необходимо для хозяйства, он в конечном счете сделает себе сам. Особенно, если уцелела семья и хоть какой-то соседский коллектив.

Именно так и оказалось после гуннского погрома. Вся эта кочевая масса — гунны, аланы, угры — и побитая или вытолкнутая со своих мест воинская масса готов и прочих людей, двинулась дальше в Европу. В степях Причерноморья остались только гунны-акациры (Седов, 1994, с. 289). А в северной лесостепи и в лесу остались те, кто никому не был нужен.

Это население, сильно опростившееся, лишившееся пополнения своего хозяйственного инвентаря, керамики и всего прочего от ремесленников, быстро сумело наладить изготовление необходимых предметов. Археологи отмечают, что все то, чем они пользовались в быту, кустарно, примитивно, но вполне жизнеспособно. Эта масса «бедных крестьян» начала активно «плодиться-размножаться» и в силу этого активно расползаться по Европе во всех направлениях. В результате к VII веку славяне заняли пространства, площадь которых сопоставима разве что с площадью занятой кельтами в период их активной экспансии, или с площадью сарматов-кочевников в период их расцвета!

Особенно хорошо это видно, если совместить данные тогдашних письменных источников, которые приводят наименования (правда, не всегда понятно, самоназвания это или нет) славянских племен в Южной и Центральной Европе, и данные археологии того периода, которые выявляют славянские культуры в регионах, не попавших в сферу внимания историков того времени. Сведение воедино всей этой информации показывает нам, что славяне жили:

а) на севере Европы — от Эльбы на западе до озера Ильмень на востоке, то есть от своей исходной зоны — в обе стороны, на западе тесня германцев, на востоке — балтов;

б) в средней полосе Европы (условно говоря — в лесостепной полосе, на востоке переходящей в южную лесную) — от бассейна Среднего Дуная на западе до бассейна Северского Донца, и далее отдельными большими очагами на верхнем Дону, в бассейне Оки и даже в Среднем Поволжье — на востоке. То есть, они везде активно проникали в чуждую этническую среду и плотно там приживались в «режиме взаимной ассимиляции»;

в) на юге Европы — от Балканского полуострова вплоть до его юга (Пелопоннеса) через Нижний Дунай, вплоть до Черноморского побережья — на востоке.

Конечно, мы сильно упростили бы картину, утверждая, что столь широкое распространение славян стало результатом движения в разные стороны избыточного славянского населения, бурно расплодившегося в период после гуннского нашествия. На самом деле все намного сложнее. Прежде всего, на Нижний и Средний Дунай и на Балканы ушла часть славянского населения, которая влилась в многоплеменное войско гуннов. В годы правления Аттилы (434—453) присутствие славян среди нового населения на Среднем Дунае отмечено Приском Панийским (Древняя Русь…, 1999, с. 80).

И вообще не нужно считать, что Великое переселение народов — это целиком движение людей разных этносов с востока на запад. Это — лишь самое общее, суммарное направление. На самом деле оно сопровождалось массой более частных и мелких по масштабам перемещений, в зависимости от конкретной ситуации, сложившейся в данном месте в данное время. Так и со славянами. Часть их вместе с гуннами, аланами, готами и прочими двинулась к Дунаю с востока на запад — это «черняховцы», которые, возможно, анты, а не только готы. А часть — «пшеворцы», то есть «склавины» латиноязычных авторов — перевалила Карпаты с севера на юг и тоже осела на Среднем Дунае.

На севере Европы тоже было все сложно. Седов отмечал, что эта эпоха совпала с сильным похолоданием и увлажнением климата, продолжавшимися с конца IV по начало VI века, что было отмечено по всей Европе, но особенно задело ее север. Низины северных европейских рек были сильно подтоплены огромными паводками и поднятием грунтовых вод (Седов, 1994, с. 296—297). Именно этим фактором можно объяснить бурные миграции североевропейского населения. Часть населения низовьев Эльбы, Одера, Вислы мигрировала на юг, в более высокие и сухие места, вызывая цепную реакцию подвижек обитателей Прикарпатья еще южнее, хотя там и так было неспокойно.

Другая часть населения двигалась на восток, в лесную зону Восточной Прибалтики, издревле заселенную балтами, а еще восточнее — финнами. Причем мигранты старались двигаться и селиться на высоких местах — на бывших моренных грядах, оставленных последним оледенением. Именно так, по мнению Седова, возникла в балтской среде большая группа славянского населения в районе озера Ильмень, оставившая в этом регионе первую славянскую археологическую культуру длинных курганов. Из нее в последующие века выросла Новгородско-Псковская Русь. Конечно, не из нее одной: приток населения с запада продолжался, а какие-то группы приходили с юга — все это археологически зафиксировано. Так же, впрочем, как и ассимиляция местных балтских и финских культур славянской культурой (Седов, 1994, с. 298—304).

Но все-таки на юге и в центральной полосе Европы было еще сложней. Здесь нет нужды (и возможности) подробно описывать происходившие там процессы. Поэтому скажем в самом общем виде о главном, что нашло убедительное археологическое подтверждение.

Во-первых, в последующие за гуннским нашествием века происходил мощный наплыв на центральноевропейские, придунайские и балканские земли народов самых разных этнических корней. Наиболее массовые участники этих процессов — германцы, славяне и подталкивающие их с востока новые волны степняков-кочевников — аваров (обров киевских летописей), пришедших с небольшим временным отрывом вслед за гуннами. Этническая карта Европы продолжала перекраиваться, государственная — тоже. В итоге Западная Римская империя превратилась в ряд готских королевств, которые впоследствии тоже погибли. Заметим, что готские королевства на самом деле — полиэтничные образования, которые можно назвать не готскими, а просто «варварскими» королевствами.

Во-вторых, происходил не менее бурный процесс прорыва и оседания новых этносов на Балканский полуостров, вплоть до самого его юга, то есть на территорию Восточной Римской империи. Любопытно то обстоятельство, что это не привело к крушению государства. Византия так и осталась Византией, со всей своей государственной структурой. Вторгшиеся же народы — богатая смесь нескольких племен, входивших в антский союз с аварами — постепенно оседая на землях империи и «ославянивая» язык местного населения, быстро втягивались в эту структуру и имперскую культуру. В результате через какое-то время пришельцы, если судить о них по археологическим памятникам той эпохи, «культурно» почти растворились в местной среде и отличались от нее лишь некоторыми чертами в керамических формах и украшениях (Седов, 1994, с. 304—306). А если вспомнить, что большинство племен антского союза — «ославяненные» сарматы и аланы, то картина получается совсем запутанная.

Заметим попутно, что сам этноним «анты» не славянского происхождения и не является их самоназванием. Некоторые исследователи считают, что это сарматское слово и его значение — «крайний», «порубежный» (Вернадский, 1996). Поэтому можно предположить, что так сарматы или аланы называли своих соплеменников, живших на северной границе их основной территории. Но так же они могли называть и славян, живших на южном рубеже своей территории, граничившей с аланской. В любом случае, это жители контактной зоны, что прекрасно подтверждают археологически материалы черняховской культуры.

Другие же исследователи считают, что этот этноним происходит из тюркских языков и его значение — «товарищ», «союзник» (Попов, 1973, с. 34—37). В таком случае нужно предположить, что его дали гунны своим союзникам по борьбе с готами, то есть, опять-таки, обитателям контактной славяно-алано-готской зоны — «черняховцам». В итоге у нас нет каких-либо веских доводов в пользу того или иного происхождения имени анты.

В-третьих, происходили еще и многочисленные перемещения народов «по вертикали», то есть по оси «север — юг». В результате какие-то германские племена вторгались в Южную Европу, какие-то, наоборот, уходили на север. В общем, до наступления какого-то этнического равновесия, а тем более до образования устойчивых государств, известных по истории средневековой Европы, было еще далеко. Лишь к IX веку можно говорить о славянских государствах Южной Европы, как о чем-то состоявшемся.

В-четвертых, (для нашего изложения это главное), на «развалинах» пшеворской и черняховской культур удивительно быстро, за какие-то полтора века, выросли мощные и территориально крупные культурные общности — раннесредневековые славянские. Они непосредственно дали начало всем известным славянским народам развитого средневековья, то есть письменного периода истории Восточной Европы.

На наш взгляд, именно они позволяют разгадать главную славянскую загадку, о которой мы говорили выше. Потому что эта территория, разоренная гуннским нашествием, в последующее столетие не пополнялась пришлым населением извне, что подтверждается археологически. Оно росло только за счет собственных ресурсов, за счет прироста собственного населения — тех бедных, никому — на их счастье! — ненужных крестьян, которые остались здесь после гуннского погрома!

А результат таков. На месте бывшей пшеворской культуры образовались две культурные общности: северо-западная (суково-дзедзитская) и юго-западная (пражско-корчакская). Это население будущих Чехии, Словакии, Польши, отчасти — Западной Украины и Беларуси.

На месте бывшей черняховской культуры образовалась пеньковская культура, которая зародилась в северной части пшеворского ареала, но очень быстро разрослась на всю бывшую территорию «черняховцев», включая Нижний Дунай. И если антов можно было считать частью «черняховцев», то пеньковская культура точно считается антской. Как единая культура она существовала недолго: западная часть ее ареала находилась в слишком тесной, разноэтничной и бурной событиями зоне южной Европы и поэтому распалась на ряд культур другого облика. Восточная же ее часть — это население будущей Южной Украины, отчасти — Молдавии (Седов, 1994, с. 316—318).

Если в VI веке можно было говорить об островках славянского населения в массе инокультурного и иноязычного населения в этом регионе, то к X—XII векам положение изменилось на противоположное, и можно говорить об островках, правда, не очень маленьких, иноязычного и инокультурного населения в массе славянского. Иными словами, то, что мы сегодня считаем славянскими землями — это огромная масса разноэтничного народа, лишь постепенно славянизированного.

ххх

Из всего сказанного напрашивается любопытное заключение: история славянства содержит в себе как минимум еще две загадки, помимо той, главной, которую мы попытались разрешить.

Загадка первая. В чем заключается колоссальная ассимилирующая сила славянского языка? Напомним: население современной Польши, Чехии, Словакии — отчасти потомки носителей пшеворской и пражско-корчаковской культур, а отчасти – потомки кельтов, германцев, западных балтов. Но в средние века это сплошь славяне, то есть люди, говорящие на славянских языках и считающие себя славянами.

Население всей полосы европейской степи и лесостепи — это много столетий подряд ираноязычные народы (скифы, сарматы, аланы), а на ее западных рубежах — еще и готы, и фракийцы (геты, даки, карпы). Но уже к X веку это сплошь славяне, по тем же признакам.

Возьмем Балканы. Начиная с эпохи Великого переселения народов в этот обширный регион непрерывным потоком накатывались волны самых различных народов, из которых славян — очень малая часть. Но в средние века население Северных Балкан — сплошь славяне. А ведь даже в их наименованиях видна другая этническая основа: анты, хорваты, сербы — это иранские слова (Петрухин, Раевский, 1998, с. 171)!

То же — и в лесной полосе Восточной Европы. В VI— VII веках в балтской и финской среде были только островки славян, пришедших кто с территории современной Польши, кто с территории современной Украины. К XII веку это сплошь славяне, в которых островами остались восточные балты, северо-западные финны и западные (относительно собственного ареала) угры.

А сколько еще было втянуто в славянизацию тюркоязычных народов в эти и последующие века! В славянах растворились осевшие на землю гунны, авары, частично — хазары. Славянами стали все ушедшие на Балканы болгары

С нашей точки зрения, все это — сплошная загадка. Мы не понимаем, почему славянские языки стали родными для таких огромных масс самых разных народов — при всем том, что на ранних этапах своей истории славяне нигде не становились доминирующим социальным слоем в иноэтнической среде, и не знаем профессиональных лингвистических объяснений этому эффекту. У этой загадки пока нет разгадки.

Загадка вторая. Разгадку главной загадки славянства мы искали в том, что ранние славяне — это неистребимые, коренные еще с эпохи бронзы, со времен ранней лужицкой культуры, упорные земледельцы. Именно это не только спасло их от полного истребления кочевниками во времена Великого переселения народов, но и помогло восстановить свою традиционную культуру, увеличить численность и распространиться по всей Восточной Европе, втягивая в свою этническую среду другие народы.

Спрашивается, откуда это качество у славян, у этих индоевропейцев, которые с глубочайшей древности были подвижными степными скотоводами, фактически кочевниками? До крещения одним из главных славянских богов являлся «скотий бог» Волос (Велес), в самом имени которого содержится корень «вол» — бык. И вообще понятие «скот» — символ богатства, оно эквивалентно понятию «деньги», что логично для бывшего степняка-скотовода!

Еще один показатель исконно кочевой жизни — завоевательский импульс. Тут, конечно, на каждом из этапов индоевропейской истории проявили себя многие народы этого корня: индоиранцы и кельты, греки, римляне, германцы… А вот собственно славяне — «склавины» ранневизантийских авторов — выступили на мировой арене в иной роли. Похоже, что они не завоевывали другие земли, чтобы «сесть на шею» другому народу, а осваивали новые для себя территории, занимаясь на них все тем же крестьянским, земледельческим трудом!

Конечно, славяне тоже ходили в походы и воевали, как все остальные. Но главное другое: куда бы ни пришел славянин, он везде был в первую очередь крестьянином, земледельцем. И на востоке, в лесах, где учил земледелию восточных балтов и финнов, и на западе, где оседал в среде таких же земледельцев на Дунае или на Балканах. И везде он жил так, как у себя, на своей древней прародине: все с тем же домостроительством, с той же керамикой — почему мы его и узнаем среди других. И еще — с тем же языком, который он ухитрялся навязать другим!

Откуда у него эта неистребимая тяга к земле, к земледелию, к тяжкому крестьянскому труду, упорному и незаметному, но столь необходимому для выживания? Откуда у него этот, ни на кого больше не похожий, мифический образ пахаря-богатыря — Микулы Селяниновича? Он сильнее воинов, он независим от князей, он сравним по эпической мощи и древности только со Святогором, он — сам по себе! На наш взгляд, это — загадка.

На разгадку ее мы видим только намек, не имеющий твердой почвы в исторической науке, в том числе в археологии. Напомним о древнейшей, еще неолитической северо-балканской цивилизации, в эпоху раннего энеолита давшей несколько культур, двинувшихся по причерноморской полосе на восток. Самая восточная из них — трипольская культура, осевшая на Днестре, Южном Буге и Нижнем Днепре. Это — древнейшая земледельческая культура, очень мощная и богатая.

В начале эпохи бронзы она странным образом исчезла, не оставив культурных потомков. Только теперь, после широких исследований, стало ясно, что она не погибла в результате чьих-то враждебных действий. Она подорвала сама себя на экологическом уровне. Дело в том, что в те времена Нижний Днепр был лесостепью с мощными древесными массивами, в основном широколиственными. За почти тысячу лет своего существования «трипольцы» этот регион превратили в степь!

Вести хозяйство стало невозможно, и население постепенно оттуда ушло, уступив место подвижным скотоводам. Куда? Этот вопрос остается до сих пор без ответа: если культура гибнет именно как культура, в том числе материальная, способная отложиться археологически, невозможно понять, куда делось население.

Мы не видим никого, кроме бывших «трипольцев», кто мог бы в районе становления праславянского этноса укоренить в хозяйстве земледелие как непременную его основу. Можно предположить, что какая-то часть трипольского населения двинулась на север, точнее — на северо-запад, вслед за отступающей зоной лесостепи, то есть привычного для него ландшафта: от Нижнего Приднепровья к верховьям Днестра, Южного Буга, к Северному Прикарпатью, где, возможно, и осела. Мы не беремся судить, почему эти люди утеряли главные маркеры своей культуры — великолепную расписную керамику разнообразных форм. Возможно, в новых условиях она потеряла тот сакральный характер, который имела тогда, когда трипольская культура носила целостный характер. Но тысячелетнее земледелие не исчезло — почву для него они нашли.

Представляется, что именно эта, переселившаяся в новое место человеческая общность, на которую вскоре надвинулась с запада культура полей погребальных урн, и дала в результате лужицкую культуру, из которой выросли праславяне. Именно поэтому они — коренные, потомственные земледельцы, люди с психологией земледельца, а не кочевника-скотовода. Впрочем, это лишь предположения.

В пользу такого предположения у нас есть только один довод, имеющий скорее экологический, а не археологический характер. Мы говорили, что черты разных культур складывались под непосредственным давлением природных и климатических условий той зоны, где жил данный человеческий коллектив. Например,: нельзя научиться строить дома из деревянных срубов в степной зоне — там нет строительного леса. Разовьем эту мысль дальше: из чего можно строить в степи, и вообще в жарком климатическом поясе? Ответ давно известен: из камня либо из глины! Причем из сырой, которая высыхает до конца уже в самой постройке.

Все древние оседлые культуры Ближнего Востока, Малой Азии, Средней Азии, Балкан отлично обходились глиной в течение многих тысячелетий. Заметим, что население этих регионов местами обходится ею даже в наше время. Одним из способов строительства жилищ был такой, который хорошо известен любому, кто бывал в молдавских и украинских селах. Это «мазанки» — хаты, стены которых сделаны из столбового каркаса, переплетенного ветками, то есть из плетня, обмазанного с обеих сторон глиной. Такой способ строительства был известен на Балканах еще в неолите, в культурах, предшествующих трипольской!

Трипольская культура хорошо исследована археологически. Ее носители жили в крупных поселках и строили дома, зачастую даже двухэтажные, используя именно такую технологию: каркасно-плетневые стены, обмазанные глиной. В этой климатической зоне летом было жарко и достаточно сухо, поэтому обмазанные глиной стены успевали затвердевать до начала осенних дождей, и требовали каждый год лишь небольшого подновления — подмазки.

Но как объяснить то обстоятельство, что стены из обмазанного глиной плетня имеют жилища на памятниках культур и бронзового, и начала железного века, и раннего средневековья в заведомо лесной зоне севернее Карпат? А такие часто встречаются (наряду со срубными) на памятниках тех культур, которые принято называть праславянскими, раннеславянскими и собственно славянскими. Причем в жилищ тех типов, которые считаются маркирующими для славянского этноса: у прямоугольных полуземлянок с глиняными очагами в одном из углов и двускатными соломенными крышами.

Не могли они сложиться как местная технология строительства в лесной зоне! Не тот климат, не те условия! Ясно, что это было привнесено с юга. И принесено не степными кочевниками-скотоводами, а людьми оседлыми, древними земледельцами в основе своей. Естественно, что и они разводили скот, охотились, ловили рыбу, то есть вели комплексное хозяйство, но именно потому, что в первую очередь — земледельцы, они и были оседлы.

На наш взгляд, это могли быть только потомки северобалканских древнеземледельческих культур, скорее всего потомки «трипольцев». Пусть не прямые, но те, которые на протяжении последующих за гибелью этой культуры веков не потеряли самого главного культурного признака своих предков — земледелия и оседлого образа жизни.

ххх

Итак, подведем итог всему сказанному здесь о происхождении и ранней истории славян. За рамками нашего изложения остались горы самых различных материалов. Так, мы не касались одного из важнейших исторических источников, активно привлекаемых специалистами для решения вопросов происхождения и распространения по миру какого-либо этноса — топонимики и гидронимики.

В общем, мы не сказали о многом. И сделали это по двум причинам. Первая очевидна: нельзя объять необъятное (хотя очень хочется!). Вторая причина заключается в том, что обращение к материалам лингвистики не вносит ясности в вопрос о происхождении славян — пока, по крайней мере. Да, славянская топонимика есть на всей территории, где сегодня живут славянские народы, и на некоторых других, например, на восточногерманской.

Да, на современной славянской территории имеется масса иноязычных топонимов, в разных ее местах — разных языков. В некоторых местах иноязычных топонимов имеется намного больше, чем собственно славянских, что свидетельствует о том, что славяне не были коренными насельниками в этих землях. Но ведь о том же говорит и археология! Однако преимущества последней состоят в том, что благодаря знанию относительной хронологии культур она точнее, чем лингвистика, может сказать, в какое время какая культура жила на этом месте и в какой последовательности эти культуры сменяли друг друга. В результате, скорее лингвистика получит от археологии данные, уточняющие хронологические этапы становления изучаемого языка, чем археология от лингвистики данные, уточняющие время жизни на некоей территории изучаемого народа.

Литература

Абаев В.И. К вопросу о прародине и древних миграциях индоиранских народов // Древний восток и античный мир. Сб. статей. М., 1972.

Абаев В.И. Скифоевропейские изоглоссы: на стыке Востока и Запада. М., 1965.

Вернадский Г.B. Древняя Русь. М., 1996.

Гамкрелидзе Т.В., Иванов В.В. Индоевропейский язык и индоевропейцы. Тома I—II. Тбилиси, 1984.

Древняя Русь в свете зарубежных источников. М., 1999.

Дьяконов И.М. О прародине носителей индоевропейских диалектов. Части I, II // Вестник древней истории, 1982, №№ 3, 4.

Иордан. О происхождении и деяниях гетов («Гетика»). СПб, 1997.

Нидерле Л. Славянские древности. М., 1956.

Орбшш Мавро. Книга историография початия имене, славы и разширения народа славянского. СПб, 1722.

Петрухин В.Я., Раевский Д.С. Очерки истории народов России в древности и раннем средневековье. М., 1998.

Попов А.И. Названия народов СССР. Л., 1973.

Седов В.В. Славяне в древности. М., 1994.

Седов В.В. У истоков восточнославянской государственности. М., 1999.

Седов В.В. Этногенез славян по археологическим данным //Славянская археология. Этногенез, расселение и духовная культура славян. Материалы по археологии России. Вып. I. М., 1993.

Тацит Корнелий. Сочинения в двух томах. М., 1969.

Трубачев О.Н. Этногенез и культура древнейших славян. Лингвистические исследования. М., 1991.

Филин Ф.П. Образование языка восточных славян. М.-Л., 1962.

Автор: Алексей Бычков, доктор исторических наук,  /* Из книги «Загадки древней Руси». Москва, 2000. С сокращениями и в новой редакции./

Коротко об авторе

Бычков Алексей Александрович – доктор исторических наук, кандидат политических наук, ряд лет являлся научным сотрудником Института истории Российской Академии наук.

Автор книг «Загадки древней Руси» (2000), «Энциклопедия языческих богов: Мифы древних славян» (2001), «Киевская Русь. Страна, которой никогда не было?» (2005, 2007), «Московия: легенды и мифы. Нетрадиционная история России» (2005), «Российская империя эпохи Романовых» (2007), «Легенды и мифы страны пророков» (2008), «Ледовое побоище и другие мифы русской истории» (2008), «Происхождение славян» (2008).