Інстытут беларускай гісторыі і культуры

Поляки – беларусы: взаимные стереотипы в XIX – XX вв. (до 1939 г.)

Belarus - PolandПубликуем статью доктора социологии (университет имени Марии Кюри-Склодовской, Люблин) Ришарда Радика из  журнала «Беларускі гістарычны агляд», том 4 (1997 г.), сшытки 1—2, с. 35—61.  Перевод и редакция А.Е. Тараса.

Данная статья была напечатана в 4-ом выпуске альманаха “Деды”, вышедший в 2010 году. 

Часть 1. Период Российской империи

1. Польские стереотипы беларусов

В ХIХ веке взаимоотношения поляков и беларусов принципиально отличались от современных. Поляки не воспринимали беларусов как национально чуждое сообщество. Но после упразднения униатства (в 1839 г.) и особенно после поражения восстания 1863—64 гг., параллельно с усилением позиций православия, постепенно возрастали субъективно ощущаемые культурные различия. Культурная разность начала восприниматься как национальная только в XX веке, в связи с превращением политической (внеэтничной) идеи «польского народа» в культурно-языково-этничную и с возникновением беларуского национального движения.

Население, называемое «беларуским» в первой половине ХIХ века – это жители Витебской, Могилёвской и восточной части Минской губернии. Понятие «беларус» имело тогда топонимический, а не этнический характер. Жители центральной и западной Беларуси называли себя «литвинами», это название тоже имело внеэтничный характер и говорило о прежней государственно-политической принадлежности к ВКЛ. Во второй половине ХIХ столетия определение «беларусы» распространилось также на западную часть Беларуси и постепенно приобрело этнический характер.

Так кого в XIX веке считать беларусом? Это проблема, так как сегодняшние критерии весьма отличаются от прежних. Шляхта считала себя «gente Lithuani (Rutheni), natione Poloni», мелкая шляхта в повседневной жизни говорила по-беларуски, а по-польски только в праздники. Беларускоязычные крестьяне-католики определяли себя как людей «польской веры», или даже как поляков, тогда как православные селяне считали себя «русскими».

О тогдашнем беларускоязычном населении (преимущественно крестьянах) мы знаем по описаниям современников – прежде всего помещиков и немногочисленных исследователей. Источником сведений служит богатая мемуарная и художественная литература (Ю. Крашевский, Э. Ожешко, Е. Вайсенгоф), а с 1905 года и местная пресса*.

/* 40 лет после восстания 1863—64 гг., когда на территории бывшего ВКЛ польская печать была запрещена, сообщения из Беларуси появлялись в газетах Царства Польского, а также территорий, аннексированных Пруссией и Австрией./

В 1817 году Мария Чарновская так писала о православных крестьянах (прежних униатах) Могилёвщины:

/Они/ «исполняют все то, чему их научили заветы предков, и с одинаковой набожностью исполняют как языческие, так и христианские обряды, часто сочетая первое с другим. /…/ Они не могут объяснить ни значения, ни причины того, что делают. Весь ответ, что так делали наши (их) предки и так говорили старые люди» (1).

/1. M. Czarnowska. Zabytki mitologii slowianskiej w zwyczajach wiejskiego ludu na Bialej Rusi dochowywane // Dziennik Wilenski. Tom VI. 1817, lipiec – grudzien, s. 397./

Исследователи и помещики часто писали о поверхностности их веры, религиозном безразличии и даже склонности к атеизму (у полешуков); особенно это касалось православного населения, еще недавно униатского, которое было значительно слабее привязано к этой религии, чем постоянные в своей вере католики. Так было и в ХIХ, и в ХХ веке. Вдобавок постояно подчеркивалась низкая степень просвещенности народа, низкий уровень его исторического и общественного сознания, крестьянская апатичность, боязливость, осторожность, хитрость, склонность к фатализму и суеверность (2).

/2. В то же время россиянин И. Попов писал: «Белорус не изведал татарской неволи, поэтому остался относительно добродушным и покладистым, это привело также и к сохраненню большей патриархальности в отношениях». (И. Попов. Бeлоруссия и белоруссы. Москва, 1903, с. 21.)

Одновременно под влиянием романтической народности провозглашалась необходимость «познания народа», сближения с ним, высказывалось сострадание его несчастьям, обращалось внимание на крестьянскую нищету – считалось, что деревне надо помочь, особенно путем распространения просвещения среди народа. Ян Чечот писал:

«Крестьяне наши – люд хороший, добродушный, трудолюбивый, приличный – должны возбуждать в нас самые добрые чувства. С ними мы можем быть счастливы. Давая им за работу их рук работу нашего ума и просвещения, мы можем умножить общее благо. Не следует думать, что и мы от них не могли бы чему-то научиться» (3).

/3. J. Czeczot. Piosenki wiesniacze z nad Niemna. Wilno, 1837, s. V./

Поэту хотелось, чтобы песни, которые он собирал и записывал, «увеличивали взаимную доброжелательность пана и крестьянина, от которой столько зависит». «Дворное сообщество» должно было объединять деревню и поместье ради их общей пользы.

Отношения между крестьянами и панами особенно идеализировались накануне упразднения крепостничества. Ян Блоньский отметил, что «польский рай чаще всего видели на литовско-беларуских «крэсах» (4).

/4. J. Blonski. Polski raj // Tygodnik Powszechny, 1987, № 51—52.

Хотя различия между сословиями тех и других были очевидны, долго никто не догадывался, что они могут превратиться в национальные. Крестьянин из-под Минска был для местного помещика таким же своим, как для мазовецкого шляхтича – «люд из-под Варшавы», несмотря на то, что говорил на другом языке и иногда принадлежал к другому вероисповеданию. Шляхетское представление о народе в Речи Посполитой принимало его многокультурность, также как и иерархическую структуру общества – с паном-помещиком наверху, который по-отечески относился к крестьянину, находившемуся согласно с укоренившейся феодальной традицией в самом низу социальной пирпмиды.

Восстание 1863—64 гг. показало многим полякам масштаб и глубину конфликта между деревней и поместьем. Ядвига Кеневич, которая сама происходила из семьи помещиков, так описывала события на Мозырщине в мае 1863 года:

«Разъяренные крестьяне подло подсматривают, выслеживают, связывают и вывозят собственных панов, издеваются, если кого поймают в лесу, не пропуская ничего из /средств/ палачей Христа» (5).

/5. J. Kieniewicz. Dereszewicze. 1863. Wroclaw, 1986, s. 137./

Но помещики, которые жили среди крестьян и были тесно связаны с ними экономически, по-прежнему хотели видеть в них близкий себе народ, относясь к «беларускому элементу» как к составной части политического общества, объединявшего этносы прежней Речи Посполитой. Такое отношение обусловливала и близость беларуских диалектов к польскому языку, ввиду чего их часто считали непосредственно польскими диалектами или же переходными между русскими и польскими.

Интеллигенция же, экономически не связанная с крестьянством и жившая в основном в городах (а также горожане) быстрее, чем помещики, исключала православных беларусов из состава польского народа. Однако это стало очевидным только после 1905 года.

Описания беларуских крестьян второй половины XIX века принципиально не отличались от тех, что были сделаны в первой половине столетия. В 80-е годы корреспондент познаньской газеты сообщал из Вильни:

«Беларуский народ на удивление добрый и спокойный. Это тот материал, из которого любое разумное правительство могло бы сделать все, что пожелало бы. Ленивый и инертный, беларуский крестьянин даже и неспособен противостоять бесправию, что, однако, не значит, что в глубине души он не имеет обиды на своих угнетателей. Национального сознания для него не существует, на вопрос, кто он, беларуский крестьянин скорее всего ответит: «Я, паночку, здешний (тутэйшы)», как будто слово «здешний» было для него альфой и омегой» (6).

/6. Korespondencja z Wilna // Dziennik Poznanski. 1887, № 187./

Тогда же «Gazeta Rolnicza» /Сельская газета/ писала о крестьянах из Витебской губернии:

«Лепельчанин (беларус) – обязательно земледелец. Сообразно почти допотопному уровню обработки земли, он тихий, спокойный, нелюбопытный, даже апатичный. Считая, что всем он обязан исключительно силам природы, оставляет себе очень незначительную часть в использовании средств, необходимых, чтобы прокормиться» (7).

/7. Gazeta Rolnicza. 1885. 35 (list Ottona Missuny).

События революции 1905—06 гг. не только помогли помещикам увидеть силу классового конфликта в беларуской деревне, но также выставили на первый план те черты местного населения, которые прежде почти не упоминались. Идиллические зарисовки деревень Чечота и Дунина-Марцинкевича дополнило зрелище охваченных пламенем усадеб, картины грабежей и убийств, учиненных тёмными крестьянами.

В последнее десятилетие российского господства появился новый слой беларусов – национальная интеллигенция. Часть польской общественности (в том числе помещики) поддержала беларуское движение (и даже финансировала его), полагая, что оно станет преградой для дальнейшей русификации Беларуси, особенно православной части населения. Надеялись, что это движение не будет иметь антипольского характера, а станет союзником. Беларуский помещик-католик Эдвард Войнилович, который финансово поддерживал беларуское движение, разочарованный тем, в каком направлении оно развивается, позже писал:

«От беларуских обществ, поначалу принимая в них и материальное участие, я всегда в итоге отходил, ибо предпринятая ими работа в направлении самопознания и национального возрождения («Лучынка», «Саха», «Загляне сонце и в наше ваконце» и т.п.) всегда под конец принимала характер и направление социалистический, которому я не мог потакать вопреки своим убеждениям» (8).

/8. E. Woynillowicz. Wspomnienia 1847—1928. Cz. 1. Wilno, 1931, s. 210-211./

Эволюция оценок «беларуского фактора» стала в большой мере результатом изменения категорий мышления у поляков. По мере усиления процесса отождствления полонизма с католичеством происходило постепенное дистанцирование от православных сообществ восточных окраин бывшего ВКЛ. Особенно это характерно для национальных демократов («эндеков»). Беларусов-католиков они воспринимали как поляков в современном, этнично-языковом смысле, а православных беларусов исключали из числа таковых, особенно тех, кто проживал в восточной Беларуси (позже это нашло отражение в Рижском договоре).

Впрочем, отношение тогдашних поляков к своим беларуским соседям не было однородным. Кроме национальных демократов, в польском обществе существовали еще три политических течения. Течение консервативно-помещичье относилось к крестьянам патерналистки, беря за образец традиции давней Речи Посполитой. «Краёвцы» принимали за основу культурный и национальный плюрализм местного общества, считая необходимым сохранить все население края как единое целое. В то же время социалисты-интернационалисты (главным образом СДКПиЛ – Социал-демократия Королевства Польского и Литвы), подчеркивая важность разделения на классы, считали, что революция решит национальные проблемы во всей Российской империи.

Можно констатировать, что почти весь XIX век поляки не воспринимали Беларусь как четко очерченную территорию, населенную (кроме городов) жителями одинаковыми в этническом смысле и явно отличающимися от своих соседей. Беларусь считали частью бывшего ВКЛ с населением, близким в языковом отношении как к полякам, так и к русским.

К началу ХХ века Беларусь уже нередко воспринималась в качестве специфического географического, культурного и этнично-языкового целого. Все чаще видели также раздел Беларуси на часть западную, католическую, ориентирующуюся на Польшу, и восточную, православную, склоняющуюся в сторону России. «Беларуское» все еще отождествлялось с «крестьянским», с недостатком активности, направленной на реализацию не только своих национальных потенций, но даже культурных устремлений в недеревенском (элитарном) понимании. К Беларуси поляки относились как к пространству между Польшей и Россией – возможному объекту (но никак не субъекту) столкновений.

2. Беларуское видение поляков

Поляки не видели в беларусах XIX века населения, отличающегося от них в национальном аспекте прежде всего потому, что сами беларусы не считали себя отдельным народом. В свою очередь, беларуское население, не воспринимавшее себя в национальных категориях, тоже не видело в поляках единого национального целого (т.е. вне зависимости от сословия, класса, религии).

Описывая польское общество в Беларуси XIX века, исследователи выделяют: помещиков (панов), мелкую шляхту, немногочисленную городскую интеллигенцию, польских крестьян (переселенцев из Польши), а иногда и католических беларускоязычных крестьян, которые говорили, что они «веры польской», хотя чаще называли себя «тутэйшыми». Для тогдашних беларуских крестьян все это были разные социальные группы; сегодняшние критерии разделения типа «мы» – беларусы, «они» – поляки, были им чужды.

На протяжении столетий в восприятии крестьянами помещиков (от которых они сильно зависели и к которым имели много справедливых и несправедливых претензий) доминировал негативизм. Как отмечено выше, этот негативизм был обусловлен не национальным, а классовым (сословным) фактором, плюс к нему осознание еще и культурной разницы – языковой и религиозной. Анализируя беларуский фольклор, Мария Чурак отмечала, что крестьяне приписывали панам жестокость, обостренную чуткость ко всему, что касается их персоны, безделье, иногда наивность или глупость (глупостью они считали отсутствие крестьянской ловкости и смекалки в хозяйственных занятиях)*. В бесчисленных народных рассказах и сказках «пан» является предметом высмеивания (9).

/9. M. Czurak. Komizm w bialoruskiej prozie ludowej. Wroclaw, 1984, s. 32-38. Подробно этот вопрос рассмотрен в книге Ю. Чернявской «Белорусы: от “тутэйшых” к нации», изданной в Минске в 2010 г./

Вот что писала о полешуках Эмма Еленская, сама помещица:

«Несмотря на достаточно приязненное отношение населения к панам, оно имеет очень слабое представление об их моральных качествах. Они советуют не доверять им, подозревая панов в каких-то зловредных намерениях, удивляются их стилю жизни: долго спят по утрам, а ночью сидят за столом; ходят без всякой нужды то в лес, то по деревне; в их «комнатах» понаставлено разных игрушек; они обсаживают дома бесполезными деревьями; возле дорог придумывают «какие-то штуки», ездят на велосипедах или рисуют обычные старые хаты. «Зачем им это! Вот, известно, паны!» Им также кажется, что паны никогда ничего не делают, что это ненужное на земле племя, недаром же пустые колосья, которые высоко держат головы, всегда называют паны!» (10).

/10. E. Jelenska. Wies Komarowicze w powiecie mozyrskim. // Wisla (Warszawa). 1892, Tom V, s. 52.

Было бы преувеличением утверждать, что крестьяне всегда враждебно относились к своим панам. Во времена упразднения крепостничества крестьянин на упреки генерала Назимова* /* Владимир Назимов (1802—1874), генерал от инфантерии (с 1859), в 1855—63 гг. виленский, гродненский, ковенский и минский генерал-губернатор./, направленные в адрес панов, возражал:

«Хоть, паночку, говоришь, что паны нас душили… но помним тоже, что были и батьками, что нам помогали!» (11).

/11. Революционное движение в Литве и Белоруссии 1861—1862 гг. M., 1964, с. 38./

Отношение крестьянина из-под Лиды к своему пану было близко к отношению крестьян из-под Люблина к местному помещику. Отношение это существенно ухудшилось после упразднения крепостничества, когда усилились споры о сервитутах, использовании пастбищ и лесов*. /* Сервитут – право пользования чужим имуществом на определенных условиях, например, право прохода через чужой участок, право сенокоса на чужом луге, право сбора грибов и ягод в чужом лесу и т.д. – Прим. ред./

Существовавшие различия и далее воспринимались в первую очередь как классовые (сословные). В то же время вместе с экспансией российского православия углублялись культурные различия, которые, однако, не воспринимались крестьянскими массами в национальных категориях.

Отношение к панам было смесью чувств враждебности (страха), иронии, зависти, зависимости и обиды, а также надежды на помощь в трудные минуты, в голодную пору, чувства восхищения его властью, богатством, свободой и, несмотря на иронию, «высшей» культурой.

В 1907 году, характеризуя отношение беларуских крестьян к местным помещикам, газета «Наша Нива» не упоминала их этническую (национальную) принадлежность:

«Ни пяди земли мужикам!» Пан везде остается паном и отдавать мужикам свои земли не любит, но нигде паны не защищают так своих поместий, как у нас» (12).

/12. Наша Нива, 1907, № 5, с. 6./

Этнических поляков, приезжавших из Польши, а также бедную мелкую шляхту в беларуских губерниях чаще всего называли «мазурами». Как известно, малоземельная шляхта часто была не богаче соседей-крестьян. Но эта часть населения выделялась своим языком, образом жизни, а в православной среде еще и своим католицизмом.

Беларуский исследователь Павел Терешкович проанализировал более 200 беларуских идиом, посвященных другим народам. Поляки выступают под названиями «ляхи», «поляки», «варшавяки», «мазуры», «паны» и выглядят не хуже других, особенно на фоне русских («москалей»). Терешкович пишет:

«Восприятие этнических поляков определялось достаточно ощутимой приязнью, впрочем, оно не было лишено иронии. Поляки отличаются отвагой («мазуру биться, как людям хлеб с маслом съесть», «мазур если бы и смерть увидел, то не спрятался»), чувством достоинства («варшавяк как голодный, то насвистывает» или «варшавяк как хочет есть, то палкой крутит и свистит») и в то же время склонностью к безделью («мазур одно до гулянья лихач»). При этом мазур не казался страшным, не изображался врагом, в отличие от русского или еврея, а выставлялся скорее в комичном свете. Вместе с тем общая оценка поляков, сформированная главным образом под влиянием отношения к панам-помещикам, была значительно более критической, хотя и обусловленной не этнически (национально), а социально (13).

/13. П. Терешкович. Этнические стереотипы в традиционной ментальности белорусов (рукопись), с. 6./

В данном контексте следует упомянуть группу «народников» из Беларуси, которые в 1884 году выпустили в Петербурге два номера нелегального журнала «Гомoн», а также несколько листовок, посвященных беларуской проблематике*.

/* Создателями и руководителями кружка были Александр Марченко (из Витебска) и Хаим Ратнер (из Могилева). В него входили М. Стацкевич, В. Крупский, С. Нестюшко-Буйницкий, А. Ратнер, некто Сафронов и еще два – три человека. – Прим. ред./

Этот кружок невольно стал создателем беларуской национальной идеи, сформулированной, правда, по-русски, но интересной своим содержанием.

В текстах народников (выходцев из православных семей, за исключением брата и сестры Ратнер) отсутствует критика в адрес православия (правда, оно не отождествлялось ими с российским фактором), но при этом нередко звучит резкая критика католичества, которое они связывали с «польскостью». Беларуские народники утверждали, что полонизации подверглись прежде всего высшие слои общества, а народ – в значительно меньшей степени. Поляков они воспринимали в первую очередь как помещиков-католиков и считали, что беларуско-польский конфликт имеет классовую (а также религиозную) почву. Гомоновцы впервые увидели «беларускость» именно такой, какой позже ее представляли при советской власти. Для них было характерно стремление к союзу с Россией, использование русского языка при обсуждении беларуской проблематики, тесная связь «беларуской идеи» с социализмом, дистанцирование от «польскости» и католичества.

После 1905 года сложился небольшой круг беларуской интеллигенции, сплоченной вокруг нескольких беларуских издательств и периодических изданий, в первую очередь вокруг газеты «Наша Нива» (1906—15 гг.).

Одним из элементов сформулированной в то время беларуской национальной идеологии, пропагандировавшейся через газеты, брошюры и календари с многотысячными тиражами, было отношение беларусов к полякам. Впервые беларусы стали воспринимать поляков как классово дифференцированное национальное сообщество, впервые такое отношение к полякам вышло за границы повседневного опыта крестьян, имело идеологический характер и вытекало из уже созданной национальной программы. В изданной в 1910 году «Краткой истории Беларуси» Вацлав Ластовский упрекал поляков в многовековой полонизации и трактовал их как врагов беларусов.

Правда, главная беларуская национальная газета «Наша Ніва» пыталась подчеркивать практические выгоды от связи с двумя великими соседними народами – русскими и поляками, одновременно дистанцируясь от них в национальном смысле. В 1908 году эта газета писала:

«Польза от поляков видна уже и в том, что в нашем крае сельское хозяйство лучше обеспечено и стоит выше, чем в России. Также в тех губерниях Беларуси, где много поляков, грамотных больше, чем в других. Поляки народ практичный, и от них беларусы могут много чему научиться» (14).

/14. «Наша Нiва», 1908, № 9, с. 2./

Одновременно деятели беларуского движения ставили в упрек полякам стремление полонизировать Беларусь, а русским – русифицировать ее. Поляков упрекали и за то, что они отождествляют католицизм с полонизмом. Так, «Наша Ніва» писала:

«…видим, что польские газеты не нашли в Вильне ни одного католика-беларуса» (15).

/15. «Наша Нiва», 1911, № 31-32, с. 39./

Изредка появлялись и крайне негативные характеристики поляков:

«Поляк – человек ветреный, льстивый и хитрый. Он любит выставляться и прикидываться паном, это наименее демократический народ среди славян» (16).

/16. «Наша Нiва». 1913, № 48, с. 1./

Высказывались претензии и к мелкой шляхте, каждодневно говорившей по-беларуски, но вообще-то считавшей себя поляками:

«Много возле нас мелкой шляхты, – писали в газету из Борисовского уезда. – Все они католики; говорят дома по-беларуски, а только иногда, когда появится чужой человек, то пытаются говорить по-польски, но это не очень хорошо выходит» (17).

/17. «Наша Нiва», 1909, № 12, с. 179./

Даже в начале ХХ века основная масса беларусов не уважала свой «простой» язык, считая, что он не стоит того, чтобы на нем писать и читать. Культуру они отождествляли либо с польским, либо с русским языком. В «Нашей Ніве» иногда появлились сообщения с мест о том, что крестьяне считают беларуский язык «хамским», грубым, некрасивым, и говорят, что «лучше читать польские газеты».

Правда, иногда высказывалось и другое мнение. Так, корреспондент с Бобруйщины писал еще в первом номере газеты за 1907 год (с. 4):

«Нам, православным, говорят, что мы русские, значит люди иные чем католики; говорят, что католики – это ляхи. А по правде, все это одна ложь. Католики – такие же люди, как и православные; они говорят по нашему и живут так же тяжело, как и мы, православные. Мы все – братья одной крови и с одной земли беларуской. Мы не русские и не поляки, а беларусы, и каждый это должен помнить»./

Стереотип поляка, формировавшийся среди интеллигенции «нашанивского» периода, был фрагментарным, декларировавшиеся ими идеи слабо влияли на мужиков. Этот стереотип имел в основном те черты, которые можно было наблюдать среди шляхты (как зажиточной, так и мелкой) и интеллигенции. Его содержание напрямую зависело от оценки этой интеллигенцией отношения поляков к национальным устремлениям беларусов и в тот момент, и в далеком прошлом (а такое историко-идеологическое восприятие не было присуще крестьянам XIX века). Наполнение этого стереотипа предопределялось также теми чертами (и положительными, и отрицательными), которые традиционно приписывались высшим слоям общества – вне зависимости от национального контекста.

Так на первый план выходил классовый конфликт, который отныне обусловливал отношение местных крестьян к панам-полякам. Кроме того, подчеркивалась угроза полонизации, а она, в свою очередь, отождествлялась с окатоличиванием.

Сравнивая поляков с русскими, беларуские интеллигенты видели у первых более тесную связь с европейской культурой, более высокий уровень хозяйствования и просвещения, любовь к свободе. Они также отмечали чрезмерное тщеславие, презрительное либо снисходительное отношение к молодому беларускому национально-культурному движению.

Стереотипы, которые характеризовали национально-классовый состав общества в Беларуси, возникали на стыке двух культур – крестьянской (беларуской) и панской (польской). Те пороки, которые беларусы приписывали всем полякам, были пороками шляхты – слоя, который уже терял прежнее влияние даже на этнически польских территориях. А сколько-нибудь многочисленных центров польского (или польскоязычного) крестьянства в беларуских губерниях России никогда не было.

Во время Первой мировой войны Казимир Мошиньский написал пророческие слова:

«Любое движение против «панов», которое когда-нибудь возникнет, будет одновременно направлено против польскости, и наоборот – всякая борьба с польскостью будет считаться борьбой против имений» (18.)

/18. K. Moszynski. Stosunki narodowosciowe w Wilenskiem kraju. // Mysl Polska, 1918, z. 1-2, s. 25./

Часть 2. От Первой мировой войны до 1939 года

После разделов Речи Посполитой в XVIII веке взаимные польско-беларуские стереотипы формировались в условиях отсутствия своих национальных государств – польского и беларуского. При этом отношение поляков и беларусов к царским властям было разным. Однако не оно служило главным фактором взаимных оценок. На первом плане находились социально-экономические аспекты. После окончания мировой войны взаимоотношения приобрели новое качество.

1. Польское видение беларусов

Поляки всегда воспринимали беларусов как общество крестьянское, плебейское. Несмотря на появление множества беларусов-революционеров, еще долго продолжал существовать стереотип беларуса-селянина – инертного, аполитичного, податливого чужой воле. В 1917 году В. Вакар писал:

«Беларусь, в отличие от Летувы, до сих пор не имеет отчетливых культурно-национальных черт. …Народ остается пассивным и не выделяет из себя созидательного элемента» (19).

/19. W. Wakar. Rozwoj terytorialny narodowosci polskiej. Cz. III. Statystyka narodowosciowa kresow wschodnich. Kielce, 1917, s. 11./

Поляки считали, что беларусы никогда не были способны к созданию собственного государства и защищте его независимость; что раньше или позже их подчинили бы себе русские. Подчеркивалась слабость или полное отсутствие национального сознания в беларуских массах, немногочисленность беларуской элиты, интерес беларусов к социальным, а не национальным проблемам.

К окончанию мировой войны большинство польской политической элиты вовсе не думало о культурной ассимиляции беларусов. Такие намерения имели, в первую очередь, национальные демократы («эндеки»). В то же время провозглашалась необходимость политической (государственной) ассимиляции беларусов. Помещики были заинтересованы прежде всего в социальном согласии, а не в полонизации местного населения.

События мировой войны и столкновений с большевиками в 1918—20 гг. повлияли на эволюцию образа беларусов в польском обществе, особенно среди элиты. Ян Юркевич пишет:

«На тогдашние и позднейшие представления повлияла волна погромов панских поместий, что после октябрьского переворота пронеслась по беларуским землям, оставшимся с восточной стороны от линии фронта» (20).

/20. J. Jurkiewicz, s. 69./

Поместья традиционно являлись важными центрами формирования общественной мысли в Польше. Поэтому описания их погромов и грабежей в художественной и мемуарной литературе в определенной степени повлияли на польское видение беларуского народа. Однако образы «революционизированных» беларусов (грабителей-погромщиков) никогда не доминировали среди нижних общественных слоев тех поляков, что жили на беларуских землях.

Собственно польский народ вне восточных земель не сталкивался непосредственно с беларусами. Большинство поляков вообще не имело никакого мнения на этот счет. Поэтому образы крестьян-погромщиков быстро угасли, но их место прочно заняло живописное изображение «большевизированного» беларуса-левака:

«В годы польско-советской войны (1919—1921) такой взгляд стал всеобщим и определял отношение польских солдат к беларускому населению» (20).

/20. J. Jurkiewicz, s. 70./

Итак, беларусы (в Западной Беларуси) воспринимались поляками не как национально чуждое сообщество, но скорее как отличающееся в социальном и религиозном аспектах. Такое отношение, берущее начало со времен российской аннексии Речи Посполитой, нашло свое продолжение в междувоенном времени. Новая черта, которую стали приписывать беларусам во Второй Речи Посполитой – это левая ориентация. На такое восприятие беларусов (в первую очередь беларуской интеллигенции) повлияла антипольская борьба беларуских партизан (и коммунистов, и националистов) в 20-е годы, активность беларуских депутатов в польском Сейме, деятельность «Беларускай сялянска-работніцкай грамады» (БСРГ) и компартии Западной Беларуси (КПЗБ). Во всем этом виделось влияние Минска и Москвы.

Именно так воспринимал беларусов поэт Чеслав Милош (нобелевский лауреат 1980 г.):

/Когда польские чиновники/ «давали разрешение на открытие отдельных /беларуских/ школ, результаты оказывались, на их взгляд, самыми худшими. Крестьянский сын, развивая в процессе обучения свою сильно укорененную антипатию, достигал первой ступени приобщенности к цивилизации, это значит – почти всегда становился коммунистом и действовал в пользу «реунификации», т.е. отторжения от Польши ее восточных воеводств» (21).

/21. Cz. Milosz. Rodzinna Europa. Paryz, 1989, s. 52./

Белаpуская интеллигенция на «крэсах» (в Западной Беларуси – Ред.), по-прежнему относительно немногочисленная, представлялась польской политической элите сpедой идеологических pадикалов, вpаждебных польскому государству и выполнявших указания советских спецслужб.

Помещики, а также представители польской интеллигенции и даже чиновничества нередко пытались оправдывать местных крестьян, отмечая историческую обусловленность взглядов последних. Часто говорилось, что Польша должна исполнить цивилизационную мисию на востоке. Проводниками цивилизации должны были стать шляхетские дворы, а также государственная администрация. То, какими беларусы представлялись в глазах польских властей, в значительной степени зависело от их отношения к польскому государству. А оно далеко не всегда удовлетворяло эти власти.

Иными словами, тепеpь белаpусы воспpинимались уже не так односторонне как прежде. Их «коммунизированность», явная оппозиционность польскому государству объяснялась военными пеpтуpбациями, нищетой крестьян, а также унаследованным от царизма низким уpовнем образования и общей культуры.

В течение всего межвоенного пеpиода белаpусы хаpактеpизовались одновременно и негативно, и позитивно. Считалось, что в своем большинстве они не склонны к конфликтам, кроткие, тихие, терпеливые, готовые приспосабливаться к любым обстоятельствам, медлительные, но трудолюбивые.

Вместе с тем, в конце 30-х годов были написаны следующие строки:

«Этот консерватизм, эта недоверчивость, неприятие никаких новинок цивилизации – типичны для сознания здешнего селянина» (22).

/22. T. Lopalewski. Miedzy Niemnem a Dzwina. Ziemia wilenska i nowogrodzka. Poznan (без года издания), s. 40./

Хотя беларусов далеко не всегда отожествляли с этносом полешуков, экзотика полесского населения влияла на портрет беларусов в целом. Между тем о полешуках писали, что они примитивные, хитрые, угрюмые, изворотливые, подозрительные, скрытные, упрямые, молчаливые, упорные, мстительные, анархичные. Иногда подчеркивалось, что они еще больше чем беларусы инертные и темные. Были также нарекания на лень и пьянство здешнего населения.

Таким образом, беларусам приписывали взаимоисключающие черты.

Подводя черту, надо сказать, что отношение основной массы поляков к беларускому народу было значительно лучше, чем отношение польской элиты к беларуской интеллигенции. Польские же крестьяне вообще имели хорошие отношения со своими беларускими соседями.

ххх

Польское крестьянство и малообразованные слои польского общества вне Беларуси, были вообще незнакомы с проблемой. Беларусы представлялись им в категориях инаковости региональной, культурной (этнографической), иногда языковой (диалектной), но не как другой народ.

В отличие от летувисов, евреев и даже украинцев (в бывшей Галиции), беларусы в межвоенный период не воспринимались как нация. Тадеуш Лопалевский утверждал:

«Вместо чувства национальной принадлежности мы наблюдаем здесь скорее сознание принадлежности территориальной» (23).

/23. T. Lopalewski, s. 34./

Образ беларусов создавал для общественности польская политическая элита, журналисты и литературная интеллигенция. Польские крестьяне видели своих соседей-беларусов иначе, чем интеллигенция – значительно менее идеологизированными и политизированными. Но все же, как отметил Ежи Томашевский, «большая часть польского общества ничего не знала о беларусах и думала, что «крэсовую» деревню населяют поляки, во всяком случае этнически польское население, которое вследствие захвата русскими подверглось чужим влияниям и утратило национальное сознание. А в кругах, близких к властям, доминировало убеждение, что в Польше нет беларуского вопроса» (24).

/24. Bialorusini w oczach polakow. 1919—1939 // Literatura na swiecie. 1991, № 8-9, s. 237-238./

ххх

О беларусах в БССР польское общество межвоенного времени знало еще меньше. Советская Беларусь воспринималась как край, подчиненный Москве и коммунистический – значит, враждебный. Там ликвидировали частную собственность, устроили колхозы, которыми пугали людей в Польше. Одним из источников информации о «советах» были сенсационные повести бывшего контрабандиста Сергея Пясецкого.

В результате большевистской революции и установления власти советов в Восточной Беларуси полностью исчезли помещики, арендаторы и другие землевладельцы. Ее территорию покинуло большинство польских интеллигентов, беженцев из Польши и тех, кто приехал сюда сравнительно недавно на заработки, а также зажиточные люди, которым было что терять. Осталось, в первую очередь, деревенское население – крестьяне и довольно многочисленная мелкая шляхта, а в городах – рабочие. Появилась небольшая, но активная группа польских коммунистических деятелей – выходцев с территории возрожденного польского государства и различных регионов бывшей царской России.

Польская общественность, особенно наиболее консервативная деревенская, оставалась в плену понятий, вынесенных из царской России: для нее любая непольская власть была антипольской.

Иногда случались конфликты с локальными группами беларусов на почве раздела панских земель. К примеру, можно привести спор между двумя деревнями на Витебщине – польской (Межонки), населенной мелкой шляхтой, и беларуской крестьянской (Дулебы). Комиссия, созданная властями, сообщала:

«Крестьяне смотрят на межонковцев как на панов, а те считают их пьяницами, которым нельзя давать новой земли» (28).

/28. M. Iwanow. Pierwszy narod ukarany. Polacy w Zwiazku Radzieckim 1921-1939. Warszawa-Wroclaw, 1991, s. 331./

Коммунисты пытались ослабить такие взгляды. Некоторое время они энергично развивали польскую школу, культурнические организации и органы самоуправления, был даже создан польский автономный район (Дзержинщина; 1932—36 гг.). Издавалось много газет и книг на польском языке.

Все это имело целью ускорение процесса советизации этнических поляков в БССР, а также создание образца (и источника руководящих кадров) для будущей социалистической Польши. И все же советский вариант «польскости» оствался чуждым большинству поляков в советской Беларуси. Профессор Николай Иванов пишет:

«Почти все польское населения “крэсов” относилось безразлично, а иногда даже враждебно и к советской власти, и к польской автономии на территории СССР» (25).

/25. M. Iwanow, s. 159./

Враждебное отношение к формально беларуским властям усиливала их однозначно антикатолическая политика, коллективизация, репрессии второй половины 30-х гг. (особенно с 1938 г.).

По-прежнему сохранялись давние стереотипы, которые отождествляли поляков с панами или шляхтой, а беларусов – с простыми селянами. Такие взгляды сохранялись прежде всего в деревне, хотя давно не было уже ни  польских помещиков («панов»), ни фабрикантов, значительно сократилась численность польской интеллигенции, а беларусы – особенно в период так называемой беларусизации (20-е годы) – составили явное большинство на всех уровнях руководства.

В отличие от империи Романовых, власти которой руководствовались национальной идеологией (что отчетливо проявлялось в действиях чиновничества), новые власти в своей идеологии и практической деятельности чрезмерно эксплуатировали классовые лозунги. Потому новый стереотип беларуса формировался у местных поляков в немалой степени под влиянием репрессий, осуществлявшихсяь местными властями. Тем более, что эти репрессии часто были гораздо более суровыми по сравнению с теми, что осуществлял раньше царизм.

Местные власти, формально беларуские, полностью подчинялись Москве. После сворачивания беларусизации они опять вернулись к русскому языку. Среди них, помимо беларусов, можно было видеть русских, евреев и представителей других наций. Отношение поляков к властям становилось все более негативным.

Беларусы-крестьяне представлялись соседям-полякам примерно такими же, как и раньше. Но появились также беларусы-коммунисты, партийно-государственные функционеры («аппаратчики»), чаще всего выходцы с самых низов общества. Их следовало опасаться.

2. Поляки в глазах беларусов

Большевистская революция дала возможность беларуским крестьянам проявить сильную неприязнь (обусловленную, правда, не национальными, а классовыми факторами) к местным помещикам («панам»), в своем большинстве – полякам.

Последствия этого переворота были очевидны в Польской республике. Беларуские крестьяне отныне воспринимали поляков в классовых категориях, а после воссоздания Речи Посполитой через отношения «власть – подвластный», которые были для крестьян достаточно болезненными. В глазах беларуского крестьянства «польскость» олицетворяли скорее помещики, полицейские, городские интеллигенты, чем «мазурские» соседи-крестьяне. По-прежнему важным оставался конфессиональный фактор.

Говоря о периоде после мировой войны, Збигнев Запаровский подчеркивает иррациональный страх «беларуского населения перед Польшей, как будто перед возвращением барщины; перед потерей привилегированного до сих пор положения православия. Эти настроения активно подогревались антипольской пропагандой, которая звучала с разных сторон. Она находила отзвук среди православных, которые на протяжении жизни нескольких поколений находились в сфере влияния российских институтов: администрации, церкви, школы, армии… Довоенная жизнь казалась им безопасной и сытой» (26).

/26. Z. Zaporowski. Stosunki polityczno-spoleczne na polnocno-wschodnich kresach drugiej Rzeczypospolitej 1918—1939 // Spoleczenstwo bialoruskie, litewskie и polskie na ziemiach polnocno-wschodnich II Rzeczypospolitej. Warszawa, 1995, s. 62./

Серьезную неприязнь беларуских крестьян к польским властям вызвало осуществление принятой Сеймом в конце 1920 года программы военно-гражданской колонизации (осадничества) на восточных землях («крэсах») Речи Посполитой.

Беларуская интеллигенция, обманутая польскими властями, в том числе Пилсудским, во время установления нового политического строя в этом регионе (мизерными уступками в пользу беларусов при отсутствии автономии) – открыто говорила о своей политической оппозиции.

Православное священство, утратив прежнюю поддержку администрации (российской), возлагало вину за ухудшение своего социального и экономического положения на польские власти, влияя тем самым на настроения населения и его негативное отношение к польскому государству.

На отношение беларуского крестьянства к власти вообще, в том числе к польской, существенно повлиял его опыт, вынесенный из мировой войны, большевистской революции и последующих войн. Тот факт, что власть быстро переходила из рук в руки, способствовал падению общего авторитета этого важнейшего института.

Антипатия беларуского населения к польским властям была наиболее ощутимой в 20-е годы. В течение следующего десятилетия она постепенно слабела, в немалой степени под влиянием вестей, приходивших тогда из БССР. Ф. Селицкий пишет:

«Тем не менее во многих «русских» (т.е. православных) деревнях большевиков ждали вплоть до 1939 года. Жители Крупников «терпеливо ждали “большевиков”, начиная с 1921 года, когда здесь укрепилась польская власть. Каждую осень они старались чем раньше сеять рожь, веря, что большевики придут именно ранней осенью. Их неприязнь к «польскому праву» проявлялась, между прочим, в том, что они выезжали в поле 3 мая и 11 ноября (даты государственных праздников – Дня Конституции и Праздник Независимости – Прим. ред.), не желая праздновать, хотя это угрожало полицейской карой» (27).

/27. F. Sielicki. Region dolginowsko-budslawsko-krzywickи na dawnej Wilenszczyenie. Kronika historyczna. Warszawa-Wroclaw, 1989. S. 161./

На негативное отношение беларусов к польскому государству влияло также их знание о том, что в БССР беларуский язык используется в государственных учреждениях и системе образования. Известный деятель партии «Беларуская христианская демократия» ксёндз Адам Станкевич, характеризуя отношение в Польше к беларускому языку, отмечал «факт государственной нетолерантности к нашему народу» (28).

/28. Ks. A. Stankiewic. Rodnaja mowa u swiatyniach. Wilnia, 1929. S. 139./

Газета «Bielaruskaja Krynica», высказывая сожаление ввиду закрытия беларуских школ, писала 10 августа 1933 года:

«В культурно-просветительской сфере проводится систематическая полонизация молодого поколения беларусов».

Беларуская интеллигенция болезненно реагировала на дискриминацию беларуского языка и беларуской школы, политических свобод, и более всего – на ограничение культурно-национальных (а не только классовых) устремлений беларусов. Польских политиков упрекали в том, что они использовали наивность беларусов в момент создания Второй Речи Посполитой. Не были исполнены обещания, данные в то время беларусам.

Так среди беларуской элиты формировался стереотип хитрога, спесивого поляка, предателя и ловкача, нетерпимого к чужим мнениям. В первую очередь он касался польских политиков и представителей администрации. Но высказывались обвинения и в адрес польской интеллигенции: она не поддержала стремление беларусов к развитию собственной национальности, а также экономической независимости. Бронислав Тарашкевич, завершая свою статью в газете «Przeglad Wilenski» /Виленское обозрение/ высказал горький упрек польским интеллигентам:

«Вы хотите могучей Польши, а из друзей делаете врагов, требуете гражданской жертвенности, а пробуждаете только озлобленность и неприязнь. Как бы вам горько не пожалеть об этом в годину испытаний» (30).

/30. Bialorusin. Nie tedy droga // Przeglad Wilenski. 10.02.1924./

Но стереотип поляка – политика, помещика, представителя администрации, полицейского – окрашенный яркими эмоциями, не исчерпывал для беларуского интеллигента видения «польскости» в целом. Но вне сферы политики и власти эта «польскость» воспринималась примерно так же, как до 1914 года. Межвоенное 20-летие было слишком коротким промежутком времени для того, чтобы прежние стереотипы изменились коренным образом.

Поляков считали людьми, крепко связанными с Западом (в отличие от русских). Они настойчиво борются за свою свободу (хотя уже не всегда дают ее другим), значительно активнее беларусов в общественной жизни, национально консолидированы, патриоты и даже националисты. В польской культуре отмечалась романтическая традиция, а ее «панскость» воспринималась достаточно амбивалентно.

Типичный беларуский интеллигент на «крэсах» все чаще воспитывался в сфере польской культуры. Она не была ему чужой – это была и его культура, хотя и не в национальном смысле. Эта близость усложняла ему стереотипизацию «польскости» вне сферы конфронтации с ней.

Крестьяне обычно отрицательно оценивали польских чиновников и полицейских, но значительно лучше своих соседей – польских крестьян. Польские власти они упрекали в высокомерии, фанаберии, безжалостности. Но так было не во всех случаях. Например, польская армия чаще всего казалась беларуским рекрутам привлекательной. Отношения с помещиками часто бывали не только вполне корректными, но и просто хорошими. Польская «шляхетность» тоже была притягательной, особенно если она создавала возможность карьеры.

Для беларусов Польши после 1921 года БССР являлась положительным образцом, со временем все меньше соответствующим действительности. С ней сопоставляли реальную Польшу, которая часто рассматривалась через призму классовой и национальной несправедливости. Фантастический образ советской Беларуси вступил в острую конфронтацию с реальностью после 17 сентября 1939 года.

ххх

В БССР – государстве, где на каждом шагу провозглашались классовые лозунги, пропагандировались социалистические идеи, – «польскость» ассоциировалось у беларусов с классовой эксплуатацией помещиками и буржуазией, с национальной нетолерантностью, с территориальными захватами.

Понятно, что эта официальная позиция неизбежно экстраполировалась на поляков советской Беларуси. И они же должны были стать образцом для будущего польского социалистического государства. Поэтому столь негативное видение «польскости» пытались видоизменить, не стыкуя его с местными поляками.

Такому подходу способствовала политика поддержки национальных меньшинств, проводившася в БССР с середины 20-х годов до середины 30-х. Резолюция ЦК КПБ по национальному вопросу от 29 января 1925 года обращала внимание партийно-советских работников на необходимость проводить среди беларуских крестьян разъяснительную работу, направленную «против пережитков ничем не обоснованного отношения к польским крестьянам как к врагам рабочих масс и советской власти, что было обусловлено прежним наличием в Белоруссии развитого помещичьего землевладения и всеобщим подозрением, что польское население склоняется к буржуазной Польше».

В отличие от польских капиталистов, помещиков, властной верхушки Польской республики, польский народ по обе стороны границы должен был быть близок беларускому народу, являться его классовым союзникам. Однако после государственного переворота 1926 года в Польше, в СССР получил широкое распространение стереотип «фашистской Польши». Он закрепился в сознании беларусов на долгие десятилетия. Пропагандировалось официальное представление о «панской Польше» и ее руководстве – «белополяках». Изучая прессу БССР второй половины 20-х годов Андрей Кротов нашел там «образ Польши – враждебного государства, издыхающего в предсмертных конвульсиях, и образ польского народа, отравленного шовинизмом, великодержавностью и ненавистью к не полякам» (31).

/31. A. Krotau. Obraz polakow w prasie bialoruskiej lat dwudziestych // Sprawy Narodowosciowe – Seria Nowa. 1996. 1, S. 194./

Во второй половине 30-х годов, после неудачи в деле построения «польского социалистического общества» в СССР, в ситуации ухудшения польско-советских отношений и усиления сталинских репрессий, советские власти пришли к выводу, что соединение «польскости» с идеей коммунизма – задача очень тяжелая. Отныне польское крестьянство интерпретировалось как опора реакции и клерикализма. Поляков, проживавших на бывших восточных землях бывшей Речи Посполитой. стали причислять к так называемому «ненадежному элементу».

«К компании внедрения в сознание обывателя советского стереотипа «поляка – врага народной власти», «поляка-саботажника», «поляка-вредителя», «поляка – фашистского шпиона» – активно подключились печать, театр, кино, художественная литература» (32).

/32. M. Iwanow, S. 358./

В 30-е годы в беларуской историографии закрепилась «модернизированная великорусская концепция, соединенная с большевистскими догмами». Через призму этой концепции авторы исторических, идеолого-пропагандистских работ, школьных учебников смотрели не только на саму историю Беларуси, но и на роль поляков в ней. В официальной сфере «польскость» воспринималась только негативно.

Москва распространяла российско-советские, национально-классовые стереотипы поляков. Хотя это не значит, что они доминировали среди беларуского народа, однако их существование становилось все более заметным на фоне прежних представлений, постепенно слабевших. Беларусь стала закрытой для внешнего мира, в том числе для ближайшего на Западе, а на других она начала смотреть чужими, российскими глазами.

One thought on “Поляки – беларусы: взаимные стереотипы в XIX – XX вв. (до 1939 г.)

  1. Андрей

    >>> “Жители центральной и западной Беларуси называли себя «литвинами», это название тоже имело внеэтничный характер и говорило о прежней государственно-политической принадлежности к ВКЛ. ”

    Не совсем так. Литвины в Статуте ВКЛ выделены как этнос наравне с русинами и жемайтами. Также отдельно упоминались евреи и татары жившие в ВКЛ. Ведь русины или евреи не называли себя литвинами, отмечая таким образом государственно-политическую принадлежность к ВКЛ. Для этого существовало слово “литовцы”, что упоминается в документах того времени, в том числе и у соседей (литовские князья и тд. Литовский князь или магнат – это не обязательно литвин, русин например). Литвины – это именно этнос и формироваться он начал задолго до появления ВКЛ. Литвины и Литва упоминались до образования ВКЛ. (как пример “Краткий владимирский летописец”, в 10 веке киевские ходили на литву).