Інстытут беларускай гісторыі і культуры

Польский центр перевоспитания туземцев

Biaroza-KartuzkajaВ 1934 году в беларуском местечке Берёза-Картузская польские власти создали один из самых жутких концлагерей XX века. Даже то, что мы знаем теперь о гитлеровских лагерях смерти, о сталинском ГУЛАГе, не может заслонить собой правду о Берёзе-Картузской.

Здесь не травили людей газом, не сжигали в печах, не расстреливали из пулеметов, не топили в шахтных забоях. Поэтому современные польские деятели призывают мировую общественность не сравнивать Берёзу-Картузскую ни с гитлеровскими лагерями смерти, ни со сталинскими лагерями дармового труда. Мол, то было место не уничтожения, а «перевоспитания».

Но с чем сравнить лишщь одно из многих изуверских изобретений польских палачей – так называемую «красную дорожку»?! Это дорога из осколков кирпичей, вмурованных в землю остриями вверх, по которой узников заставляли ползать на коленях, чтобы мясо сдиралось до костей…

1. Оздоровление по-польски

С приходом к власти в Польше в результате государственного переворота 1926 года маршала Юзефа Пилсудского здесь установился авторитарный режим, известный как «санационный» (sanacja – «оздоровление»). Пилсудчики «оздоровляли» общественную жизнь своего тосударства путём жестоких преследований политической оппозиции и национальных движений.

В отношении многочисленных национальных меньшинств санационный режим проводил политику «культурного подавления», которая осенью 1930 года переросла в массовые репрессии против украинского населения Галиции и Волыни, лицемерно названные «пацификацией» (умиротворением). Поводом для «пацификации» послужили антипольские акции ОУН (Организация украинских националистов), особенно поджоги усадеб «осадников» – польских колонистов, поселявшихся на исконных украинских землях. В ходе «пацификации» широко применялся принцип коллективной ответственности. Подразделения польской полиции и армии вошли в более чем 800 сёл, арестовали свыше 2 тысяч человек, сожгли около 500 домов. Составной частью «пацификации» стали украинские погромы, устроенные польскими шовинистическими группировками.

В отместку за «пацификацию» боевик ОУН Григорий Мацейко 15 июня 1934 года убил в центре Варшавы министра внутренних дел Бронислава Перацкого, известного своей ненавистью к украинцам, и Тадеуша Голувку – заместителя руководителя Блока сотрудничества с правительством (организации польских шовинистов, тесно связанной с Пилсудским).

Многие эксперты уже в то время считали, что за убийством Перацкого на самом деле стояли польские спецслужбы. Этот теракт они сравнивали с поджогом рейхстага в 1933 году, после которого в нацистской Германии начались репрессии против политических противников. Действительно, польские власти отреагировали с подозрительной оперативностью. Уже через два дня, 17 июня, президент республики Игнацы Мосьцицкий подписал распоряжение «по вопросу о лицах, угрожающих безопасности, покою и общественному порядку». Кроме него документ заверили еще 11 министров польского правительства. Первая статья этого распоряжения гласила:

«Лица, деятельность либо намерения которых дают основание допускать, что с их стороны грозит нарушение безопасности, покоя либо общественного порядка, могут подлежать задержанию и принудительному помещению в место изоляции, не предназначенное для лиц, подозреваемых либо арестованных в связи с преступлениями».

Указанный документ давал право органам полиции и воеводам отправлять в «место изоляции» сроком на три месяца любого гражданина Польши – без какого-либо расследования и судебного разбирательства. Понятно, что такой принцип создавал широкие возможности для произвола. Более того, администрация «места изоляции» могла по собственной инициативе добавлять срок – оставлять заключенного еще на три месяца, и делала это достаточно часто. Вместо трех – шести месяцев некоторых узников «перевоспитывали» по году и больше! Досрочное освобождение «светило» заключённому только в том случае, если он подписывал обязательство об отказе от «антигосударственной деятельности».

Быстро выяснилось, что «лагерь изоляции» (по-польски «obóz odosobnienia») предназначен в основном для активистов этнических меньшинств польского государства — украинцев, беларусов, евреев и немцев. Они составляли свыше 80 % заключенных.

Решения воевод, полицейских органов и лагерного начальства нельзя было обжаловать! Польские власти и судебные инстанции отвергали любые заявления и ходатайства по этому поводу. Еще бы, ведь речь шла о «перевоспитании туземцев», то есть, граждан второго или даже третьего сорта!

Лагерь устроили в местечке Берёза-Картузская Полесского воеводства (ныне город Берёза Брестской области). Берёза находится на реке Ясельда, в 100 км к северо-востоку от Бреста, в 6 км от станции Берёза-Картузская на линии Брест – Барановичи. Определение «картузская» местечко получило от монастыря католического ордена картезианцев, основанного здесь в 1648 году. В 1867 году царские власти снесли монастырь вместе с костёлом, а из кирпичей разобранных зданий построили военные казармы. В этих казармах и разместился лагерь.

Он был точной копией первого нацистского концлагеря Ораниенбург: пять рядов высокой (около 7 метров) ограды из колючей проволоки, широкий ров с водой. По углам проволочной изгороди стояли деревянные сторожевые башни с пулеметами; охранники ходили вокруг лагеря с овчарками.

«Работу» лагерных держиморд направлял и контролировал воевода Полесья полковник Вацлав Костэк-Бернацкий (1884—1957), известный садистскими наклонностями. Он зарекомендовал себя «тюремщиком по призванию» еще в 1930 году, будучи комендантом Брестской крепости, где содержались политические заключенные. Словом, когда Польше понадобился собственный концлагерь, необходимые кадры нашлись мгновенно.

Из воспоминаний бывшего узника Леонида Лыщинского-Троекурова:

«Эта знаменитая тюрьма, где нам было суждено очутиться, была построена по инструкциям и планам Полесского воеводы Вацлава Костэка-Бернацкого (Kostek-Biernacki). Он же установил детальные правила поведения охранников в отношении узников. Его доверенным и главным помощником при введении этого режима был начальник отдела безопасности Полесского воеводства Ролевич (Rolewicz). /…/ Дьявольскую систему обращения с заключенными непосредственно проводили в жизнь охранники, унтер-офицеры и несколько специально отобранных уголовных преступников, осужденных на многие годы тюремного заключения.

Сам концлагерь состоял из двух казарменных зданий, перед которыми находились четыре площадки, огороженные колючей проволокой. За проволокой стояли вышки, где дежурили охранники с пулемётами».

2. Количество заключенных

Число заключённых в Берёзе-Картузской колебалось от 200 человек (осень 1934 г.) до 900 (лето 1938 г.). Польский историк В. Слешиньский утверждает, что за время существования лагеря в Берёзе с июня 1934 по сентябрь 1939 года через него прошло примерно 3 тысячи заключенных. Правда, Слешиньский признает, что полные списки не сохранились.

Каждый узник имел свой порядковый номер. Один из самых последних (3091) был присвоен Тадеушу Бешчыньскому, который прибыл в лагерь 29 августа 1939 года. Это приблизительно сходится с данными Государственного архива Брестской области, где хранятся 2986 личных дел заключенных Берёзы-Картузской.

Перед самым началом нападения Германии на Польшу (с 30 августа 1939 г.) польские власти начали массовую изоляцию «неблагонадёжных» польских граждан – немцев, членов украинских и беларуских национальных организаций, бывших членов компартий Западной Беларуси и Западной Украины. За две с половиной недели в лагерь было доставлено не менее 2-х тысяч немцев (в том числе около 500 женщин), до 5 тысяч украинцев, свыше 2-х тысяч беларусов, до тысячи евреев. В этот период (30 августа — 18 сентября) документация не велась или была уничтожена. В.П. Гуль, находившийся в лагере в сентябре 1939 г., вспоминал:

«Когда вводили новую партию заключенных, всех нас, около 10 тысяч человек, клали на землю и запрещали оглядываться, а их пропускали между двух шеренг полицейских и уголовников и били прикладами винтовок и дубинками».

Сколько было заключенных-беларусов? По подсчетам Слешиньского, среди официально зарегистрированных трех тысяч узников поляки составляли 43 %, евреи – 33 %, украинцы – 17 %, беларусы – 6 %, немцы – 1 %. По его мнению, такое соотношение совпадает с национальным составом Польши по переписи 1931 г. Но следует учесть, что в польских переписях большинство беларусов фигурировало под видом «поляков», ибо они положительно отвечали на вопрос, пользуются ли в быту польским языком (а кто же им не пользовался в межвоенной Польше?!). Кроме того, часть населения «крэсов» поляки специально называли «полешуками», чтобы искусственно уменьшить численность беларусов. А в сентябре 1939 года в лагерь попали сразу несколько тысяч (!) жителей Западной Беларуси. Поэтому согласиться с цифрой 6 % никак нельзя. С учетом всех обстоятельств можно утверждать, что беларусы составили не менее 40 % от общего числа узников.

 

3. Польские палачи

Первые полгода (до 1 декабря 1934 г.) комендантом лагеря был Болеслав Греффнер из полиции Познани, его заместителем – В. Скрентовский, начальником охранной роты – некто Грабовский. Затем до момента ликвидации лагеря (18 сентября 1939 г.) комендантом был капитан Юзеф Камаля-Курганский из полиции Львова, его заместителем – Станислав Януш, начальником охранной роты – Петр Яжецкий (с 1938 г. – Здислав Фаличевский).

В 1934 году Камаля-Курганский сжигал украинские деревни в ходе пресловутой «пацификации». Это был изощренный садист. Именно ему принадлежит идея использовать уголовников, чтобы терроризировать политических заключенных.

В 1935 году в лагере служили 64 полицейских, в начале 1939 года – уже 132. Сохранились фамилии некоторых из них: Бернацкий, Гославский, Ковальский, Корчинский, Ленчковский, Малецкий, Марцинкевич, Надольский, Птрухневич, Пытель, Сверковский, Сольский, Томак.

Комментируя решение о создании концлагеря, премьер-министр Польши Леон Козловский в интервью агентству «Искра» признал:

«Места изоляции будут иметь очень тяжелый, суровый режим и не будут ничем иным, как только орудием суровой и карающей руки государства».

В самом деле, нацистские концлагеря являлись «машинами» массового уничтожения людей. ГУЛАГ создавался не только для длительной изоляции инакомыслящих, но и с целью решения производственных задач. Иное дело Берёза-Картузская. Здесь все служило совсем другой цели: в кратчайшие сроки сломать человека физически и психологически, напугать так, чтобы он навсегда отказался даже от самой мысли о политическом протесте.

«Персонал» Берёзы-Картузской отличался от нацистов и коммунистов своей страстной ненавистью к заключенным. Ненависть — очень сильное чувство, требующее больших затрат душевной энергии. Служащие гитлеровских и сталинских лагерей не позволяли себе подобных «трат». Когда узников миллионы, отношение к ним только как к материалу. Разве забойщик скота на конвейере мясокомбината всякий раз наливается злобой, когда лишает жизни животное?..

Где источник этой ненависти? Он кроется в присущей полякам уверенности в своем превосходстве над всеми другими нациями. А уж беларусов и украинцев, коренных жителей Западной Украины и Западной Беларуси, захваченных поляками в 1919—20 гг., они во все времена считали примитивными туземцами, в отличие от них самих – «истинных европейцев». Упиваясь чувством своего иллюзорного «превосходства», они были убеждены, что могут поступать с «туземцами» как угодно. Не хотят туземцы беспрекословно подчиняться «высшей нации»? Значит, надо любыми средствами согнуть их в бараний рог. Такова психологическая подоплека деятельности этих ублюдков.

 4. Система издевательств

Сразу по прибытии в Берёзу-Картузскую узники оказывались в условиях, рассчитанных на то, чтобы подавить их физически и сломать психологически. Крайне жестокое обращение было санкционировано властями. Полицейские были вооружены огнестрельным оружием и резиновыми палками, которые пускали в ход по любому поводу. Зверские побои узников были в лагере обыденным явлением, нормой.

Новоприбывших заключенных стригли наголо и облачали в специальную форму с нашитыми на ней лагерными номерами. Арестанты (за исключением тех, кого взяли в сентябре 1939 г.) носили полотняную одежду с круглой полотняной шапочкой, на ногах — деревянные башмаки.

Согласно правилам поведения заключенных, они были обязаны беспрекословно и немедленно выполнять любые приказания полицейских, какими бы нелепыми или жестокими они не были. В случае задержки, а тем более непослушания тут же применялись жестокие побои, за которыми часто следовало помещение в карцер.

В первый день пребывания узников помещали в специальное помещение для новичков – «карантин». Там не было никакой мебели, цементный пол часто поливался водой. Зимой температура была ниже нуля. Узники днем стояли лицом к стене, а по ночам укладывались спать на бетонном полу. Еду в первый день заключенные не получали. Пребывание в этой камере могло длиться даже две или три недели, в зависимости от того, когда прибывали новые партии узников. На работы из «карантина» не водили, но заставляли заключенных часами делать одни и те же изматывающие физические упражнения. Из воспоминаний Л.Т. Волосюка (находился в концлагере в 1936 г.):

«Через лагерь нас выгнали в оплетенный шестью рядами проволоки двор с казармой, которая именовалась арестантским блоком. Здесь нас пропустили через шпалер полицейских с дубинками и втолкнули нас по отдельности в маленькие каморки, где палач Пытель, он же комендант блока, поддавал нас особой ревизии – обработке по голому телу. Пытель же сам и приводил в чувство с помощью ведра воды. Затем Пытель же выдавал арестантское облачение… Я получил номер 633. До полуночи двое полицейских обучали нас, как мы должны справляться и вести себя, сопровождая «науку» дубинками. После полуночи ворвались к нам четыре полицейских во главе с майором. Я изложил рапорт, как меня учили. Майор лениво выслушал меня и полицейским сказал продолжать учебу. Один полицейский схватил меня за одну руку, а другой за другую, двое же других полицейских начали лупить меня по плечам и груди… Очнулся я весь облитый водой, в тяжелой лихорадке».

Такому обхождению подвергались и женщины, помещенные в лагерь в сентябре 1939 года. Вот что вспоминала В.Г. Искрик:

«В нашей партии было всего 90 женщин, в основном комсомольского возраста. Перед воротами концлагеря всех нас выстроили по двое в ряд и пропустили за воротами до большого трехэтажного здания сквозь двойной строй полицейских с дубинками. Несколько странный вид избиения был для нас неожиданным и ужасным. Каждый полицейский старался обязательно ударить проходящую жертву дубинкой по голове или по спине. Особенно сильным истязаниям подвергались упавшие. То же самое происходило и на лестницах здания до третьего этажа».

После «карантина» узников размещали в камерах арестантского блока, от 20 до 40 человек в каждой. Посреди камеры стояли сбитые из досок нары, между ними и стенами оставалось пространство 1 метр, окна были забиты досками. В камере № 15 содержались самые стойкие политические заключенные, которые подвергались наибольшим издевательствам полицейских.

Автором распорядка дня был некто Шульц, референт польского МВД. Но свою руку к его составлению приложил и Костэк-Бернацкий.

4.00 – подъем; 4.00–5.00 – уборка, мытье, оправка; 5.00–5.30 – завтрак, мытье посуды; 5.30–6.30 – перекличка, рапорт, контроль камер; 6.30–11.30 – работа, упражнения; 11.30–13.00 – обед, мытье посуды, отдых; 13.00–17.00 – работа, упражнения; 17.00–18.00 – возвращение на территорию лагеря, перекличка; 18.00–19.00 – ужин, мытье посуды; 19.00–19.15 – приготовление ко сну; 19.15 – ночная тишина.

Категорически запрещалось курить, что для завзятых курильщиков было очень большим мучением.

Режим соблюдался весьма своеобразно. По многочисленным свидетельствам узников, и прием пищи, и отправление естественных надобностей производились по свистку на счет «раз, два, три, три с половиной, четыре», то есть на все уделялись буквально секунды.

Ночью узников будили проверками. С 1938 года регулярные ночные побудки стали завершаться часовыми упражнениями. Из воспоминаний А.Л. Кухарчука:

«В палате был порядок таков: в каждый час 40 минут должны отстоять, а 20 минут можно на цементе посидеть. Смотреть должен только вдоль своей постели и никуда в сторону. Смотреть в глаза другому – ни в коем случае. За слово, обращенное к кому-либо из заключенных, избивали палками до бессознательного состояния».

Воскресенья, государственные и католические праздники первоначально были для заключенных днями отдыха: можно было сидеть на полу возле нар. Но в 1938 году после инспекционного визита Костки-Бернацкого был придуман новый изуверский род пытки: в эти дни все узники должны были стоять лицом к стене. Из воспоминаний И.Г. Колесникова:

«Во время вечерней проверки нам прочитали приказ, что в воскресенья и в праздничные дни никому из узников не разрешается ни на одну минуту лечь и сесть на цементный пол. Все должны стоять в углу камеры как на поверке перед сном или рано после подъема… Скоро мы убедились, что этот приказ не был временным, а стал частью лагерного распорядка. С этого времени ни в воскресенье, ни в праздничные дни, а также все время свободное от работы и занятий уже не отдыхали как раньше около нар или под нарами, а весь длинный праздничный день и все свободное время стояли в двух шеренгах. Это было действительно мучение… Не каждый мог выдержать эту боль, некоторые теряли сознание».

Во время завтрака, обеда и ужина узник должен был в течение двух минут, вбежав в зал, взять свою порцию и съесть ее. Кто вбегал последним, уже не имел времени на еду. Из воспоминаний бывшего узника И.Г. Живлюка:

«Кормили очень плохо, на обед отводилось несколько минут… Постоянно хотелось есть, а за обедом иногда не успевали. Кто заходил последним, только успевал взять тарелку, как раздавалась команда «Бегом марш!».

Рацион заключенных был скудным и не соответствовал физическим нагрузкам. Сохранился документ от 20 января 1939 года с раскладкой продуктов на питание одного узника. Завтрак: кофе (25 г), сахар (25 г), хлеб (700 г), творог (50 г). Обед: затирка (мука 120 г, картофель 500 г, солонина 40 г, соль 30 г, лук 10 г). Ужин: крупник (картофель 1 кг, солонина 15 г, ячневая крупа 100 г). Но, во первых, такая норма отпуска продуктов существовала только на бумаге, лагерная администрация всегда обкрадывала узников; во-вторых, заключенные успевали съесть – в лучшем случае – половину своего скудного пайка, так как им отпускалось на это всего… 2 минуты!

Тех, кто находился в «карантине» или карцере, вообще лишали пищи. Получать продуктовые посылки узникам запрещалось.

ххх

Издевательства польских палачей над заключенными имели одну особенность, отраженную в воспоминаниях многих узников. Они делали акцент на человеческих экскрементах в качестве средства «усмирения». Читаем в документе:

«Обычным развлечением охранников была команда совершить дефекацию на счет вслух до четырех. Если за эти секунды узник не успевал оправиться и подняться с корточек, то его били по голове и человек падал в кал. Причем хуже всех бывало арестованным евреям-биржевикам — людям как правило немолодым. По причине возраста они обычно страдали хроническими запорами, и лишение оправки приводило у них к серьезным поражениям внутренних органов».

Невозможно представить себе лощеного эсэсовца или комиссара НКВД в шевиотовой гимнастерке, самозабвенно пачкавшихся в зековском дерьме. Тогда почему поляки делали это? Чем объяснить? Видимо, национальной психологий – больше нечем.

Итак, отправление естественных надобностей было превращено для узников в еще одну физическую и психологическую пытку. В первые годы уборная находилась на первом этаже арестантского блока. Это была комнатка площадью 12 кв. м. Здесь находился умывальник и три дырки в полу. Во время оправки сюда загоняли узников целой камеры, то есть 20–30 человек. Журналист С. Цат-Мацкевич, тоже побывавший заключенным, вспоминал:

«По команде «раз, два, три, три с половиной, четыре» каждый из них обязан был расстегнуться, оправиться и застегнуться, что было абсолютно недостаточным временем, тем более что произнесение команды не было вообще продолжительным, но выражения «раз, два и т.д.» произносились в таком темпе, что вся команда не могла длиться больше чем полторы секунды».

Многие оправлялись прямо на пол, дежурные из числа заключенных должны были затем убирать это голыми руками, так как не имели никаких инструментов.

Когда число заключенных в лагере стало увеличиваться, особенно к 1939 году, была сооружена уборная на улице. Сделана она была с таким расчетом, чтобы еще больше издеваться над людьми. Из воспоминаний Емельяна Кунцевича (узник в сентябре 1939 года):

«Как выглядел туалет? Это был выкопанный в земле ров, сверху которого лежали довольно узкие доски, на которые узники вынуждены были всходить. Молодежи было легче, потому что она умела держать равновесие, а пожилым людям было труднее, и они могли упасть в ров, который был 2 метра глубиной».

Из воспоминаний А.Г. Никипоровича:

«После муштры началась подготовка к вечерней поверке, опять излюбленный метод пересчета палками. Полицейские, идя один за другим, проверяли правильность подсчитанного количества узников ударами палки. Затем начинают между собой спорить: «Пан неправильно подсчитал быдло». Опять повторяется процедура пересчета ударами палки, и продолжалась она, пока отпадала у полицейских охота. После проверки подана команда «Подготовиться к оправке», несмотря на то, что мы были голодные.

Уборная была сделана в метрах пятидесяти от площади, на которой производилась муштра. Это была вырытая траншея метров десять длиной. Положена вдоль траншеи перекладина, на которой садились. Траншея была открыта. Вот устройство туалета, как они называли – «устэмп для быдла». После команды «Подготовиться к оправке» сразу подавался свисток. Подгоняя палками узников, команда «До с… бегом марш!». Не успели последние добежать, как уже подавалась команда «От с… бегом марш!». Многие из нас со слабыми желудками не могли удержаться, в особенности пожилые…

Направление в камеры было подано палкой, между двух рядов выстроившихся полицейских, вооруженных палками во дворе и внутри здания, по коридору и лестнице, до самой камеры. Подгоняя палками, чтоб быстрее бежали, приговаривали: «Прэндзэй, прэндзэй, с курвы сыны, хамы, быдло!».

ххх

Баня для заключенных была по субботам. На дворе человек оставлял одежду, затем подбегал один вслед за другим под струю воды и намыливал тело, после чего подбегал под душ, чтобы смыть мыло. Движение регулировалось полицейскими с резиновыми палками, которые с удовольствием избивали узников, так как удары хорошо ложились на мокрые намыленные тела. Дезинфекция одежды была еще одним способом издевательства над людьми: комплект одежды на каждого был один, поэтому узникам приходилось ждать на дворе голыми вне зависимости от погоды.

Более легкую работу получали узники, подписавшие декларацию об отказе от политической деятельности, или доносчики. Их направляли на уборку полицейского блока. Остальные пахали и бороновали землю, работали в мастерской по изготовлению бетонной плитки, мостили дороги, выбирали компост из старых выгребных ям. Некоторые работы носили откровенно издевательский характер: например, копалиь рвы, а потом засыпали их обратно. Все это сопровождалось побоями. Из воспоминаний И.Г. Живлюка:

«Работы были тяжелые. Качали приводом воду, били камень. От молотка ладони растирались в кровь. Запрягали людей в борону, пахали вместо коней землю. На борону клали камни, чтобы она глубже врезалась в землю. Меня впрягали вместе с И. Липшицем в телегу вывозить нечистоты из уборной. В ответ полицейскому Липшиц бросил фразу, что эту бочку мы можем отвезти в Лигу Наций, за что его и меня бросили в карцер…».

Из воспоминаний Л.Т. Волосюка:

«Как труд, так и муштра сопровождались всякого рода издевательствами и избиениями. За лето заключенные раскопали и разобрали все фундаменты от всех зданий сожженного военного городка. Кирпич, камни и груз – все вытаскивалось наверх и носилками относилось в бурты. Тяжелые камни до полтонны весом откатывались, а малые до центнера относились носилками. Часто носилки ломались от тяжести, и за это «вредительство» полицаи секли дубинками. С пустыми носилками должны были возвращаться бегом.

Но самым тяжелым и гнусным издевательством была заделка компоста. Глубокие ямы, залитые фекалиями, засыпались соломой из матрасов, листьями и всякого рода мусором. В эти ямы вгоняли человек двадцать месить и накладывать на ноши компост. При такой работе все мы вымазывались фекалиями до чела. С помощью лопаты никак нельзя было справляться с этой работой, а надо было на лопату подваливать рукой. Такое издевательство тешило наших палачей и злило без границ, что не было слабеньких, чтобы изъявить согласие работать с полицией. Издевательства укрепляли дух узников в надежде на лучшее будущее».

Полицейские практиковали и такого рода издевательства: после особо грязных работ, связанных с уборкой туалета или заделкой компоста, заключенным перед едой возбранялось мыть руки.

ххх

Карцер был очень тяжелым наказанием. Здесь заключенному в течение семи дней не давали ни еды, ни отдыха. Не было даже нар, только ледяной бетонный пол, который, к тому же, регулярно поливался водой. Спать узник тоже не мог, поскольку каждые два часа обязан был отвечать на запрос дежурного полицейского. Из воспоминаний И.Г. Колесникова:

«Карцер – это самое тяжелое наказание. Это бывшие пороховые склады. Подвальное сырое помещение находилось в земле, воздуха не хватало. Совершенно темное – ничего не видно. размером некоторая камера была около трех метров длиной и шириной. Маленькое окошко иногда выходило на двор или в коридор, так называемый «волчок».

Семь суток карцера человек был оторван от воздуха, от солнца, от людей, от товарищей, от корпусного матраса, хотя он был совсем плохим – вместо соломы побитая потеруха – но и он казался в то время большой роскошью. Когда направляли в карцер, всё тщательно просматривали: теплое белье, шерстяные носки, ремни, шнурки с ботинок отбирали. А пол в карцере был сырой, холодный, иногда полицейские специально напускали воду, чтобы было еще сырей и холодней. Пальто арестантское или куртку давали только на ночь. Каждые два часа часовые полицейские менялись.

Кормили в карцере первые сутки 350 грамм хлеба, крышку от котелка сырой воды и больше ничего. На вторые сутки давали, кроме 350 грамм хлеба, половину пайки супа и кофе. Голод в карцере чувствовался каждый день. Просидев семь суток в карцере, человек выходил совершенно неузнаваемый: бледный, истощенный. Товарищи помогали тем, кто вернулся из карцера, выделяли со своего пайка хлеб, суп и картошку».

Еще одной изощренной пыткой была так называемая «гимнастика», или «муштра». По нескольку часов в день узники на плацу занимались бессмысленными физическими упражнениями, направленными на то, чтобы довести человека до полного истощения. «Муштрою» руководили не только полицейские, но и «инструкторы», набранные из числа уголовников. Из воспоминаний А.Л. Кухарчука:

«Муштры применялись на плацу за колючей проволокой с самого утра и до вечера: ходить гусиным шагом в полуприсевшем положении, или падать плашмя всем туловищем, или, став на полуприсест, вытянув руки вперед, и стой до тех пор, пока не скажут: «Повстань!». Месяц времени меня муштровали с группой обыкновенных, после чего вызывают до рапорту и зачитывают 5 дней тяжелых физических зарядок, с особой группой провинившихся за то, что я разговаривал в подвале… Специально загоняли в лужу, чтобы выкачать налево и направо в одежде, так ложиться приходилось и в постель-нары».

Именно уголовникам-полякам принадлежала идея соорудить упомянутую выше «красную дорожку», засыпанную острыми кирпичными обломками. По ней узников заставляли ползти на локтях и коленях, которые обдирались в кровь. Из воспоминаний И.Г. Колесникова:

«В марте 1938 года была организована из уголовников-поножовщиков группа инструкторов… Особенно издевались инструкторы Душчанко с Люблинщины и Алехно с Сувалок. Они перещеголяли наихудших полицейских. На занятиях люди теряли сознание от бессилия и нервного напряжения. Но Душчанко не удовлетворяла существующая система издевательств и избиения узников… По его инициативе в концлагере была сделана прославленная своей жестокостью «красная дорожка». Около новой учебной площадки была сделана дорожка длиной около 30 метров, шириной немного больше метра. Ее выложили битым кирпичом.

Эта дорожка действительно была красной как от кирпича, так и от крови, которая текла по ней. «Виновный в невыполнении приказа» должен был ползать по ней в одну и другую сторону на коленях, с поднятыми вверх руками. После такого мучительного занятия человек возвращался в строй облитый потом и с окровавленными ногами. Отправляемым в карцер узникам тоже приказывали на коленях пройтись по «красной дорожке».

5. По делам судите их…

Система издевательств, непрерывной бессмысленной муштры ставила своей целью сломать волю заключенных, довести их до морального и физического истощения. Непосредственно в лагере погибли десятки заключенных, общее число погибших превысило сто человек. Но администрация лагеря обычно доставляла умиравшего человека в гражданскую больницу Кобрина, чтобы его смерть не «портила статистику». В настоящее время польские официальные лица, а также историки лицемерно отрицают такую практику.

Так, по заявлению Слешиньского, за 5 лет существования лагеря в нем погибли от жестокого обращения … всего-навсего 13 заключенных. Вот список жертв, который приводит польский историк:

13 мая 1936 г. – Абрам Германский (лагерный номер 624);

23 мая 1936 г. – Ян (в действительности Александр) Мозырко (№ 511);

9 мая 1937 г. – Моисей Мализман (№ 780);

18 января 1938 г. – Пыжаковский (№ 1678);

22 марта 1938 г. – Рыневич (№ 1610);

1 апреля 1938 г. – Юзеф Недельский (№ 1725);

15 июня 1938 г.– Михаил Кривонос (№ 2069);

16 июня 1938 г. – Пидсачук (№ 1826);

5 февраля 1939 г. – Федорович (№ 2601);

9 февраля 1939 г. – Оскар Кретшмер (№ 2693);

30 марта 1939 г. – Кароль Кравчик (2600);

13 июля 1939 г. – Альберт Вальдман (№ 3000).

Кроме того, 5 февраля 1939 года в туалете арестантского блока, не выдержав издевательств, покончил жизнь самоубийством Давид Цимерман, перерезав себе горло ножом.

Александр Антонович Мозырко, как сказано в «ордере на изоляцию», с 1930 года был активистом КПЗБ в Бельском повете (ныне территория Подляского воеводства Польши). 23 июля 1932 года был арестован и приговорен к трем годам тюрьмы. Освободился в сентябре 1935 года. Создал комитет КПЗБ в Пружанском повете. 21 апреля 1936 года Мозырко был отправлен в лагерь в Берёзу-Картузскую, где его зверски убили полицейские.

Студент Абрам Германский (в документах называется Германисским или Германицким) был еврей, член КПЗБ из Свенцян. В Берёзу он попал 4 мая 1936 года. Уже через четыре дня Германского посадили на неделю в карцер «за симуляцию болезни». А 12 мая его доставили в Кобринскую больницу, где на следующий день он скончался.

В книге «Память» Березовского района уточнена фамилия другой жертвы лагеря: Пидсадюк Яць Иванович, 1904 года рождения, член компартии Западной Украины. Попал в Берёзу 21 марта 1938 года, и тоже умер в Кобринской больнице.

Михаил Вольфович Кривонос, 1893 года рождения, был заключен в лагерь 4 апреля 1938 г. Он попал в Кобринскую больницу 11 апреля, где скончался 15 апреля (а не июня) от опухоли легких и воспаления почек.

Польский историк, мягко говоря, лукавит, а грубо говоря – врет. Все польские авторы врут, стараясь изобразить своих соотечественников «просвещенными европейцами». Количество погибших и замученных узников концлагеря в Берёзе-Картузской многократно превышает число 13. В воспоминаниях только одного узника – Н.С. Ганецкого (находился в лагере с мая по сентябрь 1939 года) говорится о массовой гибели заключенных. В частности, Ганецкий участвовал в захоронении сразу четырех человек, чьи тела были черными от побоев. А сколько жертв упомянуто в воспоминаниях других узников? А сколько бывших заключенных не написало ни строчки о том, что они видели и пережили?!

6. Три с половиной года в концлагере

Исаак Липшиц. Справка: И. Липшиц (1916 г.р.), член компартии Польши, с января 1936 г. исполнял обязанности секретаря горкома партии в Радоме. В апреле был схвачен польской полицией и отправлен в Берёзу-Картузскую, где находился по сентябрь 1939 г.

В изоляционном лагере должна соблюдаться абсолютная тишина. Это значит, – поясняет комендант блока Пытель, – что вам, сукиным детям, нельзя и слова промолвить. Достаточно наговорились на свободе. Вы можете только отвечать на вопросы господ комендантов. Любой приказ коменданта выполняется беспрекословно и быстро. Это значит, что вы, ослы, должны все делать бегом. Мы вам покажем в Березе американские темпы. – Размахивая резиновой палкой перед нашими лицами, Пытель продолжает:

– Болваны, вам ничего нельзя делать по собственной инициативе и даже думать… Запомните, как следует обращаться к полицейскому: «Господин комендант, арестованный 403 покорно просит разрешить плюнуть, пройти мимо, вытереть нос и т.д.»

Пытель уходит. Полицейские Савицкий и Вечорек продолжают с нами «заниматься».

– Остальная часть устава для вас не важна – говорит один из них – перейдем к тренировкам…

Так начался режим издевательств и полного бесправия. Он был рассчитан на то, чтобы заключенные днем и ночью, во время изнурительной работы и редких минут отдыха находились в постоянной тревоге…

День за днем

Лагерь просыпался в 4 часа утра. По сигналу дежурного охранника заключенные поднимались и в белье подбегали босиком по цементному полу к полкам, где находилась их одежда, выстраивались, рассчитывались по порядку номеров и молча ждали дежурного.

Иногда заключенные путались в счете. Это вызывало ярость и ругань дежурных охранников. Выражения «сукин сын» и «бандитская морда» считались у них самыми деликатными. Обычно звучали более грязные ругательства. Запутавшихся в счете заключенных полицейский беспощадно избивал дубинкой, приказывал им ползать под намрами в белье.

Только в 4 часа 45 минут разрешалось надеть тюремные лохмотья. При этом заставляли одеваться быстро, стоя на одном месте и не прикасаясь к стене. В случае малейшего нарушения этого порядка узники подвергались жестокому избиению, а иногда и немедленному заключению в карцер на семь суток.

Вновь свисток. Это сигнал к умыванию. Мылись заплесневелой водой, застоявшейся в бочках. Ни мыла, ни полотенец у нас не было. Тех, кто не успел умыться и вытереть лицо подвергали наказаниям. «Виновным» подавались команды: «падай!», «садись!», «встань!» и опять «падай!» Эти «гимнастические упражнения» происходили на грязной, болотистой земле.

Мокрые, измазанные после такого умывания узники взбегали по полутемной лестнице на второй этаж и замирали у своих нар в ожидании команды на уборку. С интервалом в несколько секунд раздавались два свистка. По первому из них нужно было мгновенно бросить на нары матрац, по второму – накрыть его рваной тряпкой, именуемой одеялом.

После того, как оседала пыль, поднятая во время заправки постелей, подавалась команда: «К завтраку готовься!» Все собирались в коридоре возле полок, на котопых стояли наши котелки. На полках лежал толстый слой пыли а котелки редко мылись и были покрыты ржавчиной. На это охранники не обращали внимания. Разобрав котелки, мы направлялись по порядку камер в столовую, размещавшуюся на первом этаже рядом с кухней.

Получив мутную водичку («кофе») или кислую похлебку и порцию хлеба, заключенные по сигналу садились за стол и вынимали складные ложки. Полицейские обычно подгоняли палками опоздавших сесть за стол, поэтому часть заключенных, во избежание экзекуции, садились на пол и принимались за пищу. На завтрак отводилось только три минуты, но и это время часто сокращалось ввиду того, что узники обязаны были вставать при появлении начальства.

По истечении трех минут снова раздавался свисток. Заключенные выстраивались в шеренги. По команде: «По порядку камер мыть посуду во дворе!» – они забирали недоеденный хлеб и недопитую похлебку и бежали во двор, продолжая по пути жевать, а потом полоскали котелки. Через несколько минут раздавалась команда: «По своим камерам, бегом марш!» Заключенные бежали в камеры, становились возле нар и ожидали свистка.

В половине шестого после свистка звучала команда: «По порядку камер на двор, бегом марш!» Арестованные выбегали во двор и выстраивались в две шеренги на специальной площадке. Старые узники использовали это время для того, чтобы шепнуть несколько ободряющих слов новичкам, обменяться новостями. По команде «равняйсь» наиболее выносливые и мужественные товарищи старались стать в первую шеренгу, чтобы прикрыть собой тех, кто был физически слабее.

Проверив наличие заключенных, дежурный арестантского блока рапортовал коменданту лагеря Камаля-Курганскому, что все арестованные на месте, а также о том, какие были нарушения режима. Например, он докладывал, что заключенные под номерами 404, 406, 438 и 1021 разговаривали в шеренгах, улыбались во время работы, не выполняли вовремя штрафных процедур, меняли свои места в камерах, ели на ходу и т.д. После рапорта комендант приказывал наказать виновных дисциплинарными упражнениями, палками, карцером и т.д.

Затем начинался «наряд». Людей направляли на уборку полицейского блока, на шоссе, в бетонную мастерскую, в кузницу, на огороды, в прачечные и столярные мастерские. Кроме того, комендант назначал группы людей, которые должны были произвести уборку в квартирах начальников, в комендатуре, у сапожников, портных, а также на чистку канализации, на кухню, на рубку дров, на подвоз воды и другие работы. После распределения заключенных выстраивали по группам. Являлся вооруженный полицейский конвой. Старший полицейский отмечал в журнале коменданта количество узников, назначенных на ту или иную работу, и забирал их под расписку. Вскоре раздавалась команда: «По направлению к рабочим местам, бегом марш!»

В половине первого по сигнальному свистку мы в сопровождении эскорта полицейских бегом возвращались на территорию арестантского блока, где нас сдавали под расписку старшему полицейскому блока. Закончив перекличку, он подавал команду: «Бегом к своим камерам, марш!»

Обед протекал так же, как и завтрак. В два часа заключенные снова отправлялись на работы, продолжавшиеся до 6 часов вечера после чего нас снова загоняли в арестантский блок, где мы получали так называемый «ужин».

Мучительной и издевательской была процедура подготовки ко сну. В осенние и зимние вечера нас подолгу держали босиком в одном белье на холодном цементном полу. Через раскрытые настежь двери и разбитые окна дул холодный ветер. Полицейские придумывали разные предлоги, чтобы подольше держать нас в таких условиях.

Продрогшие от холода, мы по команде забирались на нары и укутывались в тряпье, надеясь хоть немного согреться и отдохнуть до четырех часов утра.

Ночные «операции»

Накануне праздников Камаля-Курганский и его подручные проводили ночные обыски. Полицейские вообще систематически нарушали сон узников, но в канун праздников (особенно революционных) ночь превращалась в какой-то кошмар.

Это произошло в ночь на Первое мая в 1936 году. Как всегда, вечером, после проверки раздалась команда: «Спать». В один миг узники легли свои матрацы. У каждого из груди вырвался вздох облегчения. Теплилась надежда, что сегодня, после утомительного рабочего дня, нас не потревожат до утра. Но не успели мы сомкнуть глаз, как с шумом открылась дверь и к нам ворвались полицейские с криком: «Встать, раздеться догола, заложить руки за шею и бегом марш вниз, в столовую».

Сбросив с себя нательные рубахи, голые, заложив руки за шею, мы выбегали в коридор. Здесь выстроились в ряд полицейские. Они били нас ногами. Один из них по кличке «Горбатый», кричал визгливым голосом: «Настала последняя минута вашей жизни!»

На ступеньках полицейские подставляли нам ноги, мы падали и в момент падения на нас сыпались еще удары. Вбежали в столовую. Раздалась команда: «Лицом к стене! Не оглядываться!» Триста голых тел стояли вплотную друг возле друга. До нашег слуха доходили зловещий шепот и звуаи, похожие на лязг затворов.

Через минуту вызвали Эдмунда Цедлера, Романа Михенко и еще несколько человек. Пррозвучала команда: «Все вызванные – кругом! Наверх, бегом марш!» Через пару минут сверху донеслись звуки, похожие на выстрелы. После этого вызывали новую группу заключенных.

Несколько часов мы стояли в ожидании смерти. Неожиданно раздались свистким, и нам приказали бежать каждому в свою камеру – снова через строй избивающих нас полицейских. В камере все разбросано. Был обыск. Мы узнали от ранее вызванных товарищей, что Пытель и Вечорек издевались над ними. А еще они нарочно ударяли скамейками о цементный пол, чтобы у нас, находившихся внизу, вызвать впечатление револьверных выстрелов.

В дальнейшем такие предпраздничные операции начинались не с вечера, а в полночь и тянулись до рассвета. Свистками и дубинками полицейские поднимали нас, заставляли раздеваться догола и выстраивали в коридоре лицом к стене. Затем они вызывали тех, кто, по мнению охранников, был недостаточно бит. Этих людей прогоняли сквозь строй полицейских, избивавших их дубинками. Тем временем другая группа полицейских производила обыск в камерах. При этом матрацы, одеяла, обежду и обвувь они выбрасывали в коридор.

После долгого стояния нам приказывали на четвереньках ползти к своим камерам, где за пять минут надо было извлечь из общей кучи свои постельные принадлежности и уложить их на нары, собрать одежду и обвувь, произвести тщательную уборку. В большинстве случаев мы не укладывались в пять минут. Тогд наши вещи снова разбрасывались. Это издевательство продолжалось до сигнала на завтрак.

Стойкость

В обширной системе провокаций, издевательств и пыток, которым мы ежедневно и ежечасно подвергались в лагере, наиболее гнусным было принуждение узников доносить на товарищей, избивать, издеваться друг над другом.

Гнусным издевательствам «персонала» мы противопоставляли стойкость и взаимовыручку. Однажды, например, полицейский Ковальский приказал заключенному Шиманскому избить поступившего в лагерь украинского крестьянина.

– Покорно докладываю, что бить не буду, – ответил Шиманский.

– Что, подлец, отказываешься выполнять мой приказ, – зарычал Ковальский.

Тотчас же несколько полицейских повалили Шиманского на пол и стали топтать ногами. Он был так избит, что лежал в лагерной больнице более пяти месяцев. Но не стал соучастником преступлений польских полицейских.

И все же недостатка в добровольных помощниках администрация не ощущала. Она вербовала их из среды уголовников-рецидивистов.

Однажды такой уголовник – Мечислав Кохан – обратил внимание на меня:

– Арестованный Липшиц, встань и бегом ко мне! Закатай рукава! Марш к стене и ползи по камням!

Во всю длину казармы тянулась дорожка, выложенная острыми камнями. Голыми локтями и коленями ползали по ней узники, оставляя за собой кровавые следы.

Кохан ни минуты не давал нам передышки: – Быстрее! Быстрее! – подгонял он. А Прухневич в это время орудовал резиновой палкой. Наше ползание происходило под общий смех полицейских…

Животное наслаждение полчали полицейские Пытель, Гославский и Сверковский от издевательств над больными и инвалидами. Помню, как Сверковский вывел на плац двух хромых узников на «занятия по бегу». Они едва могли ходить и стоило им немного ускорить шаг, как тут же падали. Сверковский шел рядом, ударами сапог поднимал их и под улюлюканье и смех других полицейских продолжал издеваться, все время выкрикивая: «Мы вас научим бегать».

Однажды начальник арестантского блока Пытель обратил внимание на заключенного Маркуса, отбывшего 9-летнее тюремное заключение. УМаркуса был туберкулез костей, и поэтому не мог бегать. Пытель спросил его:

– Почему не бежишь?

– Господин комендант, покорно докладываю, что болен туберкулезом.

– Я тебя вылечу! Снимай ботинки! – приказал полицейский.

Маркус получил от Пытеля несколько десятков ударов палкой по пяткам. После этого он не мог не только бегать, но и ходить, и пролежал в больнице шесть недель.

Над туберкулезным больным Крупкой, отсидевшим уже пять лет в польских тюрьмах, Сверковский издевался до тех пор, пока тот не потерял сознанипе. Тогдва полицейский схватил его за волосы и стал бить головой о цементный пол:

– Так вас, сукиных сынов, буду приводить в чувство, если будете терять сознание, – приговаривал Сверковский.

В группе арестованных, привезенных из Варшавы, находился член правления профсоюза работников торговли. В тюрьме он ослеп. По прибытии в лагерь ему приказали пробежать сквозь строй полицейских. Так как он ничего не видел, товарищи держали его под уки, за что каждого из них избивали. Тогда он попытался бежать сам с вытянутыми вперед руками. В этот момерт полицейские подставляли ему ноги, и он падал. При попытке встать его опять опрокидывали на землю. Со словами «проклятый дед, ты чего лезешь на меня», Сверковский набрасывался на него и наносил удары.

Потом на слепого узника обратил внимание Гославский и взялся преподавать ему «урок докладывания».

– Ты должен стоять лицом ко мне на расстоянии трех шагов. Кукареку, где я: – крикнул Гославский.

Узник повернулся на его голос, чтобы доложить. Но Гославский быстро зашел сзади, ударил его резиновой дубинкой и закричал:

– Так ты, оказывается, не только слепой, но и глухой!..

Во второй половине мая 1936 года Камаля-Курганский изменил порядок работ, установленный для больных и инвалидов. Он решил, что кроме чистки уборных и смытья полов их надо заставить еще толочь кирпич. Так и было сделано. Весь рабочий день больные, сидя на корточках, дробили кирпичи молотками. Многие при этом падали, теряя сознание. Тогда полицейский Корчинский ударами приводил их в чувство…

Издевательства над заключенными были не только главным элементом лагерного режима. Они еще служили полицейским, проживавшим непосредственно на территории лагеря, средстволм развлечения в свободное время. Так, Бернацкий и Вильчинский однажды вызвали одного украинца и приказали ему плясать «казачок». Узник стоял в оружении полицейских и не шевелился. Тогда Бернацкий стал бить его дубинкой по коленям, а Вильчинский насвистывал в такт ударам какой-то танцевальный молтив.

Упомянутый выше Сверковский заставлял узников целовать выкопанную из земли человеческую кость.

– Целуй, – приговаривал он, – это кости тех, кого мы здесь доконали. И от тебя скоро только это останется…

По декрету о «центрах изоляции» арестованные подлежали освобождению после трех месяцев. Но по воле лагерной администрации этот срок мог быть продлен еще на три месяца. Поэтому последние дни перед окончанием срока были для каждого узника особенно трудными и напряженными.

Пытель, зная о нашем состоянии, время от времени, после ужина, когда происходило освобождение, вызывал человек пятнадцать и приказывал им ожидать возле канцелярии. Это ожидание являлось тяжелейшей моральной пыткой. Подсматривая из окна канцелярии, он выбирал момент высшегро нервного напряжения людей, а затем появлялся перед ними с издевательской улыбкой и приказывал, например, отнести скамейки в полицейский клуб.

Мне довелось испытать эту пытку больше, чем другим. Ведь я провел в Березе 41 месяц! Меня 11 раз вызывали в канцелярию, но каждый раз я слышал, что «заключенный Липшиц является неисправимым элементом, представляющим опасность для польского общества и государства, и в целях пресечения его деятельности на свободе он оставляется в лагере еще на три месяца».

Свобода пришла только 18 сентября 1939 года.

 

7. Из Вильни в Берёзу и обратно

Влад Иницкий (Арест, август1939 г.):

С каждым днем неуклонно приближалась война Германии с Польшей. А 30 августа расклеенными ночью плакатами была объявлена всеобщая мобилизация.

Всколыхнулась столица давнего Беларуско-Литовского государства. Началось неудержимое движение вырвавшейся из прочных тисков пружины, которая бешено крутилась в неизвестном направлении, гремела непонятными звуками, а эхо их отражалось в сознании людей многобуквенным словом – мобилизация. И, видимо, никто из людей не был таким чутким к нему, как беларусы.

В самый день мобилизации в Вильне были арестованы: директор Беларуской гимназии Н. Анцукевич, редактор журнала «Калоссе» Я. Шутович, редактор журнала «Шлях моладзі» Я. Найдюк и работник Беларуской типографии имени Ф. Скорины А. Шутович. Весть об их аресте молнией разнеслась среди виленских беларусов, затмив собой все другие вести, порожденные мобилизацией. В общем хаосе эта весть вырастала в какой-то кошмар и давила на сознание каждого сознательного беларуса, который своей интуицией ощущал начало еще худшего положения и преследования беларуского народного дела по сравнению с тем, что уже до сих пор происходило.

/* Николай Анцукевич (1892—1971) педагог и филолог, собиратель беларуского фольклора. В 1936—39 гг. директор Виленской беларуской гимназии.

Язеп Найдюк (1909—1984), журналист и историк, автор книги «Беларусь учора і сёння» (1944 г.).

Янка Шутович (1904—1973), редактор ряда беларуских журналов, один из руководителей БХД, в 1944—1956 гг. узник ГУЛАГа. Автор многих статей. – Прим. ред./

– Что будет? – оглядываясь по сторонам, спрашивали друг друга беларусы. – Что нас ждет?

– Скверно будет, – отвечали друг другу беларусы, пожимая плечами, ибо на второй вопрос никто не хотел отвечать, чтобы не огорчать своего брата из великого Беларуского Отечества.

А 1-го сентября была объявлена война… В городе толпы людей, беготня, подводы, автомобили, солдаты и… рыдания. Плакали матери, жёны, сестры, дети. Они провожали своих кормильцев и опекунов «на путь могущества наияснейшей республики», как говорили пилсудчики, заржавевшие на неприкосновенных местах государственной машины… Под вечер этого дня – над Парубунком – немецкий самолет, стрельба по нему… Действительно, война!

А к вечеру и вечером того же 1-го сентября опять отчаянный плач, но уже в беларуских, украинских, литовских, немецких и еврейских квартирах и домах. По всей Польше происходили массовые аресты «инородцев», за счет которых и трудом которых польские паны создавали благополучие себе, своим «родаком и пшыяцёлом».

Меня арестовали сыщик с полицейским, сделав поверхностный обыск моих книг. При обыске только забрали собиравшиеся мной долгое время карты, с помощью которых я намеревался составить альбом исторических изменений на территории этнографической Беларуси, забрали рукопись «Хронологии Беларуси», несколько книжек и украинских газет, а также рукопись Беларуского крестьянского календаря на 1940 год. Забирая меня, полицейский и сыщик не говорили ничего ни о причине, ни о цели ареста, а только подгоняли скорей собираться. Думая, что берут на короткое время, я наскоро собрался – на босые ноги обул гамаши, на рубашку одел летний халатик и взял курить едва на день. Мельком простившись с заплаканной женой, вышел из дома. Меня посадили в ожидавшую нас пролетку извозчика и повезли на Святоянскую улицу, в Следственный отдел полиции.

Здесь в отдельной комнате мои провожатые писали протокол обыска, а я наблюдал, как в соседнюю комнату приводили и выводили разных людей – и мужчин, и женщин. Были всякие между ними – пановитые и попроще, с котомками и пустыми руками, легко одетые, как я, и в плащах или пальто. Смотрел я на них и все тревожнее на душе делалось, – а в голове так и крутились тяжелые мысли: «хоть бы не били, хоть бы не били». О том, что пишут протокол не на месте обыска и без свидетелей, ничего не думал. Когда я подписалпрочитанный протокол, меня сейчас же перевели в ту соседнюю комнату, которая уже казалась мне страшной. Здесь за большим столом сидел какой-то пожилой пан, одетый в военное, перебиравший кучу бумаг. К каждой бумаге была приколота красная карточка. С места, где меня поставили в этой комнате, я глянул через его плечо и сумел прочесть заголовок одной красной карточки: «Розпорзадзене інтэрнованю» (Распоряжение об интернировании)…

Так и взорвалась, обжигая внутренности, тяжкая мысль: «Неужели это меня?.. Неужели не вернусь домой?» Повел я туманными глазами по собранным людям – никого знакомого не увидел. Еще не отошел от добившей меня тяжелой мысли, как за дверьми услышал грозное слово: «эскорт!» Появился полицейский и повел меня… повел в «Централку», на Игнатовской улице. Было уже за полночь.

В Берёзе

Поезд… чах-чах-чах… с каждой минутой приближался к Берёзе.

9 сентября, около 10 часов утра, нас привезли на станцию Берёза-Картузская. Высадив из вагонов, пересчитали и четверками повели в лагерь. До лагеря было километров 6, в левую сторону от пути, по которому мы приехали. Слабым, и у кого было много вещей, полиция разрешила нанять подводу; заплатили за нее 6 злотых на всех; деньги собрали в складчину от тех, кто воспользовался. На половине дороги сделали отдых. При дороге крестьяне копали бульбу. Полицейские приказали им принести несколько ведер воды, за которую арестованным было предложено заплатить «по совести». Мы еще отдыхали и ненасытно пили воду, когда мимо нас в противоположную сторону прошла большая группа людей, более 100. Шли они четвёрками, и, хотя были окружены полицией, но не в таком счете, как мы. Между ними преобладали женщины, даже с детьми, малыми и большими. Ясно было, что это – выселенцы, а может отпущенные из лагеря. Вид у них был жалкий, лица исхудавшие, одежда – лохмотья, многие – босые… По всему было видно, что испытали они много горя, может такого, какое и нас ждало…

– «Машыраваць!» – послышалась команда, и мы пошли. Перед самым лагерем слева от дороги виднелись остатки какого-то здания… Вспомнил, что это руины прежнего монастыря, основанного здесь иезуитами-картузами, от которых сама местность назвалась Берёзой-Картузской. Смотрел я на те руины и думал о чудесах времени… Ведь отсюда когда-то исходил свет Христовой науки, пронизанной любовью к людям, а теперь рядом с ним стало место, куда христиане христиан же ведут на погибель, неизвестно за что.

Повернув вправо и пройдя кусок пыльной дороги вдоль плотного дощатого забора, мы обошли его и вышли на Кобринское шоссе – широкое, с посадками и цветами по обеим сторонам. При виде головок миленьких астр и гвоздик меня охватила тихое умиление, но ненадолго, ибо как раз мимо нас двое полицейских провели группу берёзовских арестантов. Одежда на них была из серого посконного полотна, на головах посконные пилотки, как у польских солдат-обозников. На плечах же, во всю ширину их и высоту лопаток, каждый имел большие, черные цифры своего номера. Я старался рассмотреть их и номера меньше тысячи не заметил. У некоторых рубахи были запачканы кровью…

Только прошли эти нумерованные люди, как мы остановились перед воротами своего места назначения, которое простиралось с обеих сторон шоссе. С одной стороны над воротами виднелась надпись: «Мейсцэ одособненя в Бэрэзе Картускей», а с другой стороны шоссе, напротив, виделись вторые ворота в такой же дощатой и плотной ограде. Над ними была надпись: «Комэндант место одособненя в Бэрэзе Картускей»…

Из первых ворот вышли другие полицейские, с резиновыми дубинками, поговорили с нашими и эти отошли в сторону. Берёзовские полицейские сразу показались более грубыми и злыми. Послышались их команды. Женщинам приказали стать отдельно и пересчитали их. Из других ворот вышли женщины-полицейские, тоже с резиновыми дубинками, и повели женщин за те ворота. Пересчитали и нас, словно какие-то мертвые вещи без названий, ибо даже не сверяли со списком. Приказали двигаться в первые ворота, скомандовав: «Бегом!»

Только я вбежал за ворота, как над головой услышал новый крик «бегом» и вместе с ним удар по плечам. Не смотрел я, кто и чем ударил, а побежал… Бегу… между полицейскими стоявшими в два ряда и бивших тех, что бежали передо мною. Полицейские кричали «бегом» и били… а мы, как кто мог бежали,.. бежали в тесноте от одного ряда полицейских к другому, перегоняя друг друга, толкая переднего, чтобы дать себе дорогу, – каждый, как мог, как умел, так спасался от битья, не смотрел на своего товарища… Не было здесь сострадания и гуманности между людьми, которых встретила одинаковая недоля…

А полицейские только кричали «бегом!» и били… Били резиновыми дубинками, прикладами ружей, кольями, палками… Били от всего сердца и души, до того охваченные жестокой злобой, что у некоторых ломались в руках палки. Страшно было бежать от одного удара под второй, но поворота не было… И мы бежали, стонали, кричали, рыдали… Бежали и падали, кувыркались друг через друга, друг друга топтали и так может какие-то 100 метров, вдоль трехэтажного здания… Вбежали на какую-то дорожку вдоль проволочной ограды, потом между проволокой на какую-то площадь, окруженную колючей проволокой. Теперь нас бил каждый встречный полицейский, который шел по этой дороге… Задохнулись, осипли, растеряли свои котомки, шапки, рассыпали пайки хлеба из «Централки», порвали одежду о проволоку, перегоняя и толкая друг друга… Это было нечто жуткое, не битье, а пытка. Пытали в Лукишках в 1926 и в 1927 гг. такие же озверевшие люди, но та пытка не сравнялась бы и на треть с теперешней.

На площади, где мы остановились, к нам подошел полицейский сержант и, называя нас интернированными, объявил режим. Вот некоторые его пункты:

1. Беспрекословное послушание и внимание как к полицейским, так и к «инструкторам» назначаемым среди нас;

2. Отправка и получение писем запрещены;

3. Никакие посылки, ни продуктовые, ни с одеждой, к интернированным не допускаются;

4. Покупка еды – запрещена;

5. Куить строжайше запрещено;

6. Ближайшим начальником является «инструктор» – только он может докладывать коменданту группы о любых просьбах интернированного;

7. Одежда и белье интернированным не выдаются и кто в чем приехал, в том и будет до конца интернирования…

Многие из нас при этом позавидовали тем, кто приехал в более теплой одежде и в лучшей обуви. Беда и горе ждали босых и легко одетых – их много было! А осень уже ощущалась в воздухе, особенно по утрам.

Далее сержант приказал сдать в депозит деньги, документы и вообще ценные вещи, а всякую мелочь, как расчески, кошельки, портсигары, записные книжки и прочее выбросить вон.

После этого из нашей группы вызвали врачей. Из беларусов отозвался только Арсений Павлюкевич. Врачи осмотрели прибывших, отделили от нас калек, слабых и стариков и отвели их куда-то в другую группу…

/* Арсений Павлюкевич (1889—после 1939), врач, один из руководителей Слуцкого восстания 1920 г. В 1928 году был осужден польским судом на 10 лет каторжных работ по обвинению в шпионаже в пользу СССР. – Прим. ред./

Во время осмотра у многих на плечах и на руках были видны желтые полосы – следы избиения, ударов дубинок и палок. Кому попало крепче, у тех полоски были не желтые, а красные, с подтёками крови. У меня были желтые полоски на обеих руках, выше локтей.

Пока все это происходило, я старался рассмотреть, что нас окружает… Увидел, только пролеты с колючей проволокой, а за ними люди и люди, – тысячи стояли в рядах, как мы. Гордо и важно между теми понурыми людьми ходили полицейские… Они кричали, ругались, махали палками и били…

К проволоке, отделявшей нашу площадку от соседней, с той стороны подбегали люди и просили хлеба…

– Хоть кусочек… Восьмой день здесь, – говорили они.

– А откуда? – тихонько спрашиваем.

– С Галичины, – говорят, – есть с Волыни, с Лемковщины…

– А беларусы есть?

– Ой, много: с Гродно, Вилейки, Молодечно, со Слонимщины, Ошмянщины, Трок, с Чареи, с Полесья… отовсюду, – говорили они.

Вскоре к нашему ряду подошел другой полицейский, стал кричать и ругать нас за то, что мы – предатели, не уважали приказы Пилсудского, а слушали Гитлера, что все честные теперь на фронте, а мы – шкурники и даром хотим есть польский хлеб и всё в том же духе. Каждое предложение он начинал и кончал польской бранью «блядский сын». Во время своей «науки» у одного спросил, что он говорил, и попал на молодого украинца, который не понимал польского языка.

– Что я сказал? – спрашивает озверевший полицейский. Украинец молчит.

– Ах ты, блядский сын, не хочешь говорить со мною! – крикнул полицейский, – Нагнись! Украинец нагнулся и полицейский приложил несколько ударов дубинкой, аж бедный украинец скрутился и завыл нечеловеческим голосом.

Снова послышались из ряда голоса, что есть один со сломанной ногой (сломали ему во время того битья – «принятия»), так тот полицейский, расхаживая перед нашей шеренгой и размахивая дубинкой или кого ударяя ею, говорит:

– Я вижу его, но стонов не слышу, – но всё таки разрешил отнести его на руках к докторам, которые были на другом конце нашей площади.

Один интернированный на груди имел орденские планки, так этот полицейский сорвал их, бросил на землю и топча ногами крикнул:

– Такие, как мы на фронте защищают честь наияснейшей Речи Посполитой… Здесь только предатели, шпионы, блядские дети, – и с этими словами ахнул дубинкой по его плечам.

Долго «учил» нас этот полицейский, даже ноги заболели стоять, и только слышно было между нами: – Вот попали! Конец нам будет!

Когда он наконец закончил, дали нам воды, после чего бегом погнали в помещение, где некоторые получили резиновыми дубинками за то, что вбежали в шапках.

Всех охватил страх. Думали, что так будет ежедневно. Оказалось же, что так нас только встречали, ибо назавтра то самое повторилось с новыми двумя группами, привезенными в Берёзу.

В одной группе были, между прочим, трое ксендзов и одного из них так били, что тот падал под ударами, а как подымался и, шатаясь, пробегал несколько шагов, его догоняли и ударами палок опять валили с ног. Бедный клирик! Через всю жизнь свою он будет ясно представлять, как Иисус падал под крестом… Двое других клириков удачно убегали, приподняв свои сутаны, но и им досталось палок. В другой группе так же ловко убегали два молодых православных священника, которых так же безжалостно били, как и клириков.

С 1 сентября до 10-го в Берёзу были согнаны тысячи людей. Не было в Польше такого повета, чтобы здесь не оказалось его представителей. Но больше всего было украинцев и беларусов. Позже мы узнали, что всех интернированных в Берёзе было до 10.000 человек. Были всякие: молодые и старые, здоровые и больные, даже калеки – хромые, горбатые, полуслепые, заики… больные падучей (эпилептики), а в нашей камере был даже один сумасшедший, и все были «зачислены» в категорию «предателей!»…

Погибель

«Место адасабненьня» в Берёзе Картузской занимало всю территорию прежних кавалерийских казарм. Оно было велико и вокруг окружено плотной дощатой оградой, по верху которой шла колючая проволока. В северной части этого пространства стояли два больших трехэтажных здания – одно вдоль Кобринского шоссе, а второе – к первому поперек. Окна у этого второго здания были с решетками, в нем была кухня и продуктовые склады. Поодаль и по бокам стояли меньшие здания – госпиталь и здания хозяйственные.

Между всеми этими зданиями была площадь муштры, обведенная колючей проволокой так густо переплетенной, как проволочное заграждение перед окопами. Площадь имела только один вход, густо оплетенный проволокой сбоку и сверху. В середине высокими пролетами из колючей проволоки он разделялся на четыре квартала. На них были направлены два пулемета – стояли они на специальных вышках, где постоянно дежурили полицейские. Остальное пространство занимал огород, в южной части которого виднелись какие-то небольшие здания и строились новые. Кроме того, на огороде, поближе к площади, было несколько полуземлянок – бараков.

Наша Виленская группа с присоединенной Келецкой группой помещалась в здании без решеток, что у шоссе и занимала камеру № 14.

Она имела метров 10 длины, метров 7 ширины и метров 5 высоты. Стены были побеленные и имели 3 окна, из которых виделась вся площадь. Через всю комнату, отступив на метр от стен, стояли двухсторонние двухэтажные нары из голых досок. Всех нас в этой комнате помещалось 140 человек (на 70 кв. м. – Ред.), причем третья часть спала под нарами, на полу. Ни одеял, ни подушек, ни простыней не было. На ночь приносили парашу, поэтому в комнате стояла вонь куда хуже, чем в 12-й камере виленской «Централки».

Будили нас в 6 часов утра и немедленно бегом выгоняли на площадь, за ограду кварталов, откуда тоже бегом пригоняли в 16 часов.

На площади мы становились в два ряда, из каждой камеры порознь, и, независимо от погоды, стояли до 4-х часов вечера. Здесь нас подвергали армейской муштре, которую вел инструктор группы – такой же интернированный, но побывавший в армии. Инструктором виленской группы был зубной врач Нойфельд, немец. Муштра состояла из гимнастики, поворотов, обучения ходьбе и бегу. Кроме того учили «рапортовать» разным старшим и в разных возможных случаях. Неповоротливым, неловким или отстающим инструктор «помогал» битьем или бегом под команду: «Падай – вставай!» Иной раз их бил полицейский резиновой дубинкой – если делал проверку, как идет муштра.

На одном квартале площади производилась карательная муштра. Она складывались из передвижения на четвереньках (жабка), или по-утиному (жабка с поднятыми руками), падания и вставания всей группой и ползания на манер как ползают ужи. Карательную муштру вели те же инструкторы, но в присутствии полицейского, который наблюдал за их ходом и ударами дубинки исправлял всякие недостатки. Нашей группе тоже досталась карательная муштра.

В течение всего дня из рядов не позволялось выходить ни по какой причине. Бывало, что над площадью пролетали немецкие самолеты – тогда мы падали и неподвижно лежали, укрыв голову руками… Ах, как хорошо это было! Как было хорошо измученным муштрой и стоянием!

На плацу нам давали горячую пищу – «завтрак» и «обед», а иной раз что-то одно, ибо кормили нерегулярно. Но был то «завтрак» или «обед», кормили один раз или два раза в день, все равно это был литр на двух человек – крупник или пшенное варево, сдобренное ржаной мукой. Однажды, зачерпнув с самого дна миски, я посчитал крупинки в ложке – и насчитал 10 крупинок. Блюдо было один раз посолено, хотя слабо, а другой раз совсем без соли. Столов не было, ели мы с колен, ради чего садились «по-татарски» на том самом месте, где стояли.

Хлеба давали всего по 100 граммов на человека, буханку на 20 человек. Хлеб был то недопечен, то перепечен, так что корка была горькая, но ее никто не бросал. Те, кто еще сохранили пайки из «Централки», или запас еды из дома, держались хорошо. А у кого этого не было, то уже к концу первой недели пребывания в Берёзе ощущалось недоедание. У меня, например, кружилась голова и темнело в глазах – с этими проявлениями я был знаком еще с Лукишек, но здесь они наступили гораздо быстрее.

Вода была дорогим дополнением. Пробыли мы в Берёзе 8 дней и никто ни разу не умылся. Не только мыться, но мыть миски и ложки не было чем. Миски и ложки переходили из группы в группу – индивидуальных никто не имел. Миску чистили песком, перед этим наплевав в нее, а потом шапкой или полой вытирали, ложки тоже чистили песком. Песок брали прямо из-под ног, где кто стоял, не разбирая, был ли он заплеван или захаркан. Воды для питья давали ведро на комнату, при разделе приходилось примерно 3/4 стакана на трех человек. Воду давали перед сном.

Как уже говорилось, на муштру и с муштры нас гоняли бегом. Гоняли бегом, а некоторым «наказанным» группам приказывали ползти и туда, куда даже царь ходит пешком. Было это место в конце одного квартала и являлось длинной ямой, метра два вглубь, открытой со всех сторон. Над ямой были прикреплены две доски, с которых при малейшей неосторожности легко было упасть. Времени давалась одна минута, а если кто-то не успевал, то приставленный уголовник сгонял его с занятого места палкой или ремнем.

Официально день кончался поверкой в 18—19 часов, во время которой интернированные выбегали в коридор и становились в ряд, по порядку и отдельно из каждой камеры.

Так и тянулась наша жизнь, однообразно, тоскливо, день ото дня страшнее, ибо срок конца нашей ссылки был далеко, далеко…

Пробыв несколько дней и ежедневно видя беготню людей, я пришел к выводу, что беганье здесь введено умышленно, как способ подавления человека. Ведь бегали мы не только порознь, но и целыми группами. Не раз можно было видеть, как полицейский ехал на велосипеде, а за ним или перед ним бежали люди… видимо на работы. Даже те, что возили воду бочками, и то иногда тянули бочки бегом!

Среди интернированных слышалось, что редко кто выдерживает такую жизнь. По питанию тот, кто более крепок телом, еще мог дождаться освобождения, но по гигиеническим условиям и одежде – надежды не было. Мысли о тифе и других голодных болезнях угнетали психику, сжимали сердце…

Уже несколько лет существует эта Берёза со своей особой системой подавления человека. Много кто в ней побывал, но не было слышно, как там жилось. А все потому, как потом я узнал, что от выпускаемого из Берёзы человека полиция брала подписку – никому и никогда не говорить о том, что видел и что пережил в ней.

Свобода

Виленская группа была интернирована на срок 3 месяца, а все другие группы из других частей Польши – только на месяц. Поэтому мы надеялись, что и нашей группе сократят срок пребывания в Берёзе, уравняв его со сроком других интернированных групп. Это была маленькая надежда на перемену положения, тогда как большая надежда связывалась с войной. Ведь хоть мы и были отделены от мира, сдавлены жестоким режимом, все же до нас доходили кое-какие вести о ней. Может быть, они не соответствовали действительности, но поддерживали наш дух и укрепляли выносливость.

Около 15 сентября Я. Найдюк, пойдя на перевязку своего пальца, узнал от доктора А. Павлюкевича, что немцы заняли Брест и Белосток. С 15 сентября замечалась нерегулярность в выдаче пищи… К тому же, когда некоторые из нашей группы обратились к сержанту по вопросу «одволаня» (освобождения), то он с любезностью в голосе (!) посоветовал подождать пару дней – тогда, дескать, выяснится положение всех интернированных.

С 16 на 17 сентября всю ночь около казарм ездили подводы, а в дальних хозяйственных зданиях горел свет и орали свиньи, чего предыдущими ночами не было. Догадывались мы, что полиция что-то вывозит. А когда 17-го сентября тот же Найдюк пошел на перевязку, то принес весть, что немцы заняли Кобрин, а большевики – Барановичи.

Эта весть была столь неожиданной, что взбудоражила всех. Пошли догадки, толки и споры о том, как с нами поступят поляки, которые, как нам казалось, в скором времени оставят Берёзу. Одни говорили, что всех нас перебьют или отравят газами, другие – что нас отпустят на свободу, а третьи – что нас сдадут новой власти, организованной из местных жителей. Все были в напряженном состоянии. Усилием воли мы старались скрыть это как от самих себя, так и от полиции, когда она выгоняла на площадь. Надо заметить, что в тот день муштры не было, а на площади только дали обед.

До позднего вечера мы слышали непрерывные раскаты и видели вспышки. Это была, как позже мы узнали, битва немцев с поляками за Кобрин. А извне казармы были слышны звуки какой-то езды, беготни, беспокойных разговоров и возгласов. Когда все это закончилось, никто из нас не заметил. Но 18-го рано утром, когда еще было темно, под окнами нашей казармы послышались голоса:

– Товарищи, вы свободны!

Все вскочили и бросились к окнам. В полумраке холодного рассвета мы заметили несколько мужчин, которые ходили перед казармой от окна к окну и говорили:

– Никого нет – свободны!

– А полиция? – слышится вопрос изнутри казарм.

– Убежала! В Кобрине – немцы, в Барановичах – большевики, поляки – на Полесье, – отвечают мужчины.

Это ошеломило всех. Быстро стали одеваться и собирать свои вещи, а тем временем возник разговор, как нам быть. Разговор быстро перешел в нервный гул, из которого изредка вырывались вскрики: «ждать рассвета», «провокация», «больше спокойствия!».

Но где там… Жажда свободы, стремление вырваться из ненавистного места так толкали каждого, что исчезали малейшие проявления осторожности… В коридоре неслось эхо стуков и треска… Это наиболее смелые вырывали окна, снимали с завес двери, а то и выбивали их… В сделанные проходы бросались люди со своими котомками и стремглав летели… на двор, где группировались, волновалась и галдели…

На дворе перед казармой уже бегали женщины, пришедшие из своего отдела. Они искали своих отцов, мужей, знакомых, что чудом вырвались из когтистых лап подбитого польского орла… что чудом выскользнули из пасти голодной смерти… И вот одна увидела… Бросилась на шею и застонала, как от боли:

– Папочка, родненький, кормилец наш! – Оба плачут, плачут от радости.

А другая нашла мужа!

– Миленький, снова мы вместе, – и с этими словами прижалась к его груди…

– Вот так встреча, такой не было между нами, – целуя руку какой-то женщине говорил ее знакомый.

– Бог даст, и не будет больше, – с радостною улыбкой, со слезами радости на глазах ответила женщина и начала свой рассказ о пережитом.

– Они думали, что мы погибнем… Нет, мы живы! – сказал кто-то, слушая ее рассказ.

Нет слов, чтобы выразить те чувства, что возникали у встретившихся близких людей, которых польские власти разлучили силой…

А во дворе и на площадках люди группировались, галдели, волновалась. Долго продолжалось бы это, если бы не страх перед опасностью… Слышно были разумные голоса, что надо скорее уходить, ведь может придти отступающая польская армия и выместить злобу поражения на нас… Но как идти, если документы в депозите… Решили достать их, а тем временем на площадках люди начали группироваться… Только и слышно было:

– Львов, Коломыя, Зборов – сюда!

– Новогрудок, Вильня, Гродно, Белосток – сюда!

Пока искали документы, пока группировались по местам своего постоянного проживания, – толпы более смелых людей разбивали окна и двери складов и, врываясь в их закоулки, тянули оттуда хлеб, соль, горох, сахар, одежду, обувь, – кто что нашел и кому что надо было. Люди давились в закутках, терлись друг о друга, ругались, укоряли, угрожали… Уголовники сбрасывали свою нумерованную одежду и, переодевшись в найденную на складах, смешивались с интернированными. Толпы людей бегали от здания к зданию, таскались по огороду, уничтожая дотла гряды моркови, брюквы, помидоров – каждый рвал, что хотел и сколько мог… Довольно долго продолжалась эта «свобода разрушения», но наконец в давке и с криком были розданы каждому документы и все с площадок ринулись на Кобринское шоссе.

Там многотысячная толпа еще раз перегруппировалась на отряды, в зависимости от направления марша. Евреи и беларусы-крестьяне из восточных уездов Западной Беларуси взяли направление на Барановичи, а немцы и украинцы решили идти в Кобрин. К ним приобщились и мы – горстка виленских беларусов.

От Берёзы до Кобрина 54 километра, но эта даль никого не пугала. Отряды двинулись и, выйдя за конец ограды, разделились и пошли по избранным направлениям. Мы с украинцами пошли под звуки национальной украинской песни, которая мощным звучанием лилась из сотен грудей, радостно вдохнувших осенний воздух беларуского Полесья. Впереди нашей колонны развевался белый флаг, сделанный из широкого полотенца, а за ним шли освобожденные из неволи люди – шли бодро и в возможном порядке… Далеко по шоссе растянулся наш поход, не было видно ни начала, ни конца его… А как поравнялся он с домами хуторов и деревень, что широко рассыпались поодаль шоссе – так к нам, через поля, устремились крестьянки и крестьяне с кошолками, горшочками, ведрами… Навстречу им тоже через поля, через загоны бежали из колонны голодные люди.

Крестьянки и крестьяне раздавали хлеб, огурцы, помидоры, яблоки, даже масло и сало, и говорили: «Родненькие, подкрепитесь… Знаем, как вас мучали, – мы же здешние».

Добрый отзывчивый народ! Чувствовалась искренняя беларуская доброжелательность, которую во времена мировой войны наблюдал я и на Минщине, и на Витебщине. А здешних беларусов поляки в целях задуманной ими полонизации выделили в отдельную группу – Полесскую. Якобы полешуки «сзцзэпу посьрэднего медзы бялорусінамі и украінцамш».

Пока люди ели, или наполняли карманы «в дорогу», крестьянки отзывчиво говорили:

– Родненькие, намаялись, бедные… И нас же замучили эти палачи – просто душу доставали.

– А исчезли как дым, ведь не на своем сидели, – объясняли их мужчины.

И так было на протяжении пяти километров, пока мы не вошли в лес Кобринского подлесничества. Здесь в одном месте увидели польского офицера-улана с несколькими солдатами – они сидели под деревом на корточках и стыдливо посматривали на нас.

– Это защитники «наиясьнейшей» Речи Посполитой – обходя их, заметил какой-то украинец.

– Все же лучше самому остаться живым, если погибла «Ойцзызна», – пояснил кто-то другой из украинцев.

– А вот чудо, – донеслось с другой стороны колонны, – что Берёзу разорили те, для кого была она предназначена поляками!

– Ага, это тоже как «чудо над Висле»…

Так шли мы через полесский лес, вспоминая все, что было с нами за 8 дней погибели. Разговорам не было конца. Рассказали одни, что в посках овощей на Берёзовских грядах наткнулись они на поколотые трупы штатских людей. Было их около 15 и лежали они в одной яме, за бараками. А другие сказали, что за хозяйскими зданиями видели еще 4 трупа – эти были расстреляны. Слыша эти печальные рассказы, я вспомнил, что вечером 17 сентября полицейские искали по комнатам какого-то Вернера – наверняка он был среди тех трупов…

Вечером, в сумерках уже, дошли до реки Мухавец. Мост на нем был сожжен. Пришлось переходить реку по жердям, положенным в воде, а самым закатывать брюки до колен. Было около полуночи, когда передние и самые здоровые пришли в Кобрин. Центр же колонны заночевал в околицах деревни Жуцевичи, в 5 км от города. Ночевать пришлось здесь потому, что доктор Сайкович передал нам: немцы ночью в город не пускают.

Мы, беларусы, заночевали в деревне, под стогом соломы, при гумне одного хозяина, дом которого стоял у самой дороги. А 19 сентября, как только рассвело, мы снова двинулись в путь….

Справка: Влад Иницкий – это Владислав Павлюковский (Паўлюкоўскі; 13 мая 1895 — 8 сентября 1955) — беларуский поэт и прозаик, этнограф и краевед, художник.

Окончил городскую школу в Новогрудке. Учился в Харьковском художественном училище. Во время мировой войны служил в российской армии, прапорщик. Участник Гражданской войны в России. В 1920 вернулся в родную деревню Иница Новогрудского повета. В середине 1920-х переехал в Вильню. Принимал участие в деятельности БСРГ.

Начал печататься с 1926 года в журналах «Маланка», «Шлях моладзі», «Авадзень». Его графика украшала художественные книги, календари, учебники. В 1928—29 издал три книги своих произведений. Переводил русских писателей (Льва Толстого, Михаила Зощенко).

Псевдонимы: У-Ініцкі; Улад. Ініцкі; У.І. Ніцкі; Унучак.

В 1926 году арестован польскими властями, помещен в Лукишки. Освобожден по решению аппеляционного суда в 1927 году. Снова арестован в сентябре 1939 и помещен в Березу-Картузскую, но после нападения СССР на Польшу освободился.

С 1940 года сотрудник Беларуского музея имени Ивана Луцкевича в Вильне. С 1945 по 1948 год – директор Литературного музея А.С. Пушкина в Вильне. 29 августа 1948 арестован органами МГБ и осужден на 10 лет лагерей. Освобожден в 1953 по болезни. Вернулся в Вильню парализованным.

8. Сегодня…

Создание Берёза-Картузского концлагеря стало закономерным следствием внутренней политики польского государства по отношению к коренным жителямй Западной Украины и Западной Беларуси, оккупированных в 1919–1920 годах. В 1939 году польские власти планировали создать еще один такой же лагерь (на 1500 заключенных) в Келецком воеводстве, но этот план сорвала война.

Именно концлагерь в Берёзе, своей системой издевательств и унижений превосходивший нацистские концлагеря, ясно демонстрирует истинное отношение поляков к беларусам не только до 1939 года, но и сейчас, в XXIвеке. Они категорически не желают видеть нас в качестве суверенной свободной нации. Для них мы навсегда остались жителями “крэсов” (окраин), туземцами, которых непременно надо привести в истинную веру (католическую), научить языку “культурной нации” (польскому) и заставить работать на “просвещенных европейцев” (поляков). А для всех несогласных – сколько бы их не было – они готовы в любой момент создать пять, пятьдесят или триста новых “центров перевоспитания”.

Кто-то скажет, что я чрезмерно сгущаю краски. Но вот неопровержимый факт: За 20 лет, прошедших с момента обретения Беларусью независимости, польские власти не принесли нам официальных извинений за те дикие издевательства, что творились в Берёзе над беларусами, посмевшими отстаивать свои национальные интересы. Не попросили они прощения и за тысячи убийств беларусов боевиками Армии Краёвой. Следовательно, они по-прежнему считают правильной политику не только национального унижения, но и физического истребления беларусов. Об этом должен помнить каждый сознательный гражданин нашего государства.

В 1990-е годы в польском сейме звучали предложения извиниться перед беларуским народом за издевательства и убийства, что вытворяли в Берёзе польские садисты на государственной службе. Но в 1994 году президентом стал Лукашенко, и депутаты поспешили поставить знак равенства между ним и беларуским народом. Дескать, перед кем извиняться?!

Автор: Максим Петров, альманах “Деды”, выпуск 7.

9 thoughts on “Польский центр перевоспитания туземцев

  1. LDV7

    Да, надо было их в сталинские лагеря, там срока по 25 лет, и кофе с творогом не кормят, а так у нас в Беларуской армии дедовщина похлеще будет, не говоря про тюрьмы …

  2. LDV7

    в итоге лагерь прошло примерно 150 беларусов, и то с отчествами вольфовичи моисеи, и те коммунисты…
    А вообще в статье оправдывается уничтожение миллионов беларусов в ГУЛАГЕ ( мол производственная необходимость СССР) и в фашистских концлагерях (они же это без ненависти делали), проводится попытка поссорить нас с поляками, с которыми беларусы жили 5 веков в одном государстве и ни разу не воевали друг против друга, сразу виден автор Максим Петров – Великоимперский шовинист.

    1. Равс

      Ни скажите, не такой уж он и великоимперский шовинист. Вот его интересная статья про толерантность http://inbelhist.org/?p=2131

    2. Владимир Михайлович

      у моего деда ИМЯ Владимир Михайлович ,ОН там был

  3. Сергей

    Много ненависти к полякам. В чем то я его понимаю, хотя и явно перегибает палку. Да это было страшное место, но почитайте Авгена Калубовича, ведь не додумались же они построить специальную баньку в которой содержали миллионы голодных клопов и куда помещали для наказания заключенного. Человек стоял на ногах как мог отбивался, когда совсем обессиленный падал эти полчища набрасывались. Бывали случаи что и не успевали спасти. Так что это совсем другой уровень, да и по количеству умерших это видно. Хотя, все равно страшно и забывать нельзя.

  4. Андрей

    Тогда почему поляки делали это? Чем объяснить? Видимо, национальной психологий – больше нечем.

    Этого в статье быть не должно. Преступники были во всех упомянутых странах. В НКВД БССР служили в том числе и беларусы, пытали людей и расстреливали их. Видимо автор и этот факт будет преподносить как национальную особенность беларусов. Выпад в сторону всей польской нации, а не отдельных её представителей с преступными намерениями похож на отношение нацистов к евреям, когда всю еврейскую нацию считали отбросами и сжигали их в печах.

    Максиму Петрову нужно сдерживать свою ненависть к полякам, как и редактору Дедов быть внимательнее к подобным перлам.

  5. Виктор

    Статья насквозь лживая, искажений исторических фактов и откровенных ляпов в ней так много, что создаётся впечатление, что писал её явно не историк, а прокремлёвский пропагандист. Чего стоит только фраза: “…с момента обретения Беларусью независимости, польские власти не принесли нам официальных извинений за те дикие издевательства, что творились в Берёзе над беларусами, посмевшими отстаивать свои национальные интересы”. Интересно, какие такие “национальные интересы” отстаивали члены КПЗБ?! Или что, может в интересах беларусов было оказаться во власти сталинского СССР и сгинуть в ГУЛАГе?

    1. Равс

      не принесли извинений и русские, и вапсче никто не извинился перед беларусами!

  6. Сергей

    А в сентябре 1939 года в лагерь попали сразу несколько тысяч (!) жителей Западной Беларуси. Поэтому согласиться с цифрой 6 % никак нельзя. С учетом всех обстоятельств можно утверждать, что беларусы составили не менее 40 % от общего числа узников.
    ——–
    Интересно откуда вы взяли 40% и “в сентябре 1939 года … несколько тысяч жителей Западной Беларуси”?
    В сентябре в лагере было несколько десятков белорусов, а это примерно 1(один)% от общего количества интернированных в сентябре 1939 года.
    Вот воспоминания об этих событиях
    http://berezakartuska.livejournal.com/11053.html
    http://berezakartuska.livejournal.com/11450.html