Інстытут беларускай гісторыі і культуры

Памяти брата

Valiancin Taras5 гадоў таму памёр Валянцін Тарас. Падаем вам прадмову яго брата Анатоля Тараса пад назовам “Памяці брата” і ўрывак з кнігі Валянціна Тараса “На высьпе ўспамінаў”. Дадзены артыкул быў надрукаваны ў першым нумары альманаха “Дзеды”.

13 февраля этого года внезапно скончался мой старший брат Валентин Тарас – поэт, писатель, переводчик, публицист, общественный деятель. В понедельник 9-го я поздравил его с 79-летием, а в пятницу между 17 и 18 часами брата не стало. Остановилось сердце, изношенное жизнью. Он лишь успел сказать «я ухожу» своей жене Регине, с которой прожил в браке 55 лет и умер.

Старший брат был в моей жизни всегда. Впервые он взял меня на руки двухмесячным младенцем в июле 1944 года в Минске, только что освобожденном от нацистов. Родители прибыли в город с частями Красной Армии, а 14-летний брат вернулся из Налибокской пущи вместе со своим партизанским отрядом.

А сейчас мне 65 лет. И с уходом брата в моей жизни образовалась дыра, которую невозможно ничем заполнить. Так и придется жить дальше с ощущением этой пустоты. Все, что я могу сделать теперь в память о нем, так это опубликовать некоторые из его произведений. Ниже вашему вниманию предлагается очерк из сборника мемуаров «На острове воспоминаний».

Расстрельная статья 

/Валянцін Тарас. На высьпе ўспамінаў. Выданне 2-е, пашыранае. Вільня, 2007, с. 238—246./

В лес /в 1942 году – Прим. ред./ я собирался уйти со своим другом, немного старше меня – примерно на полгода. Звал его Карл, а его сестру – Клара. Их родители были старыми коммунистами, так называемого ленинского призыва, вступили в партию после смерти Ленина, в 1924 году. Идейные убеждения продиктовали им, какие имена дать детям: сына назвали Карлом в честь основателя немецкой компартии Карла Либкнехта, дочь – в честь старейшей немецкой коммунистки Клары Цеткин.

Мать Карла и Клары, Эмилия Яковлевна Калнина, по национальности была латышкой, что в 1937 году обернулось для нее бедой – Эмилию Яковлевну исключили из партии за то, что поддерживала связь со своими братьями и сестрами, жившими тогда в Латвии, переписывалась с ними. Этого в год «великого сталинского хапуна» было достаточно для того, чтобы «загреметь» из партии – хорошо еще, что не загремела в ГУЛАГ.

Отец Карла, Григорий Юдин, был русский, из Саратова, до войны работал в Минске в каком-то учреждении, был довольно важным начальником. В первые дни войны он эвакуировался вместе с этим учреждением в Москву, а семья осталась, – Карлуша и сам толком не знал, почему отец не забрал их с собой. Однако он очень гордился отцом, не раз говорил мне: «Мой папа – настоящий большевик. Он очень строгий, но справедливый. Вот прогонят немцев, папа вернется, – увидишь, какой он человек». Увидеть этого человека мне не довелось, но о том, что он остался настоящим большевиком, знаю от Карлуши, уже давно пенсионера, ветерана минского радиозавода «Горизонт» Карла Григорьевича Юдина. После войны отец Карлуши поостерегся возвращаться к семье, жена и дети долго не знали, что он жив-здоров, что у него новая семья и живет он в своем родном Саратове,  что там он тоже какой-то важный начальник.

Дети не выдержали, поехали к отцу, и он – настоящий большевик – искренне объяснил почему не вернулся к ним, а главное – к их матери, своей бывшей жене: «Вы были в оккупации, а это – пятно, которое может лечь и на меня. И так я пишу во всех анкетах, что моя жена, ваша мать, была исключена из партии по политическим мотивам. А теперь еще и том писать, что она находилась на оккупированной территории?! Вы говорите, что она ничего плохого не делала, работала уборщицей. Но ведь не боролась. Как она, коммунистка, могла не бороться с врагом? Не могу я из-за нее партбилет положить! Поймите меня, дети, партия для меня превыше всего. От вас я не отказываюсь, буду вам помогать, но к Эмилии Яковлевне не вернусь».

Однако возвращаюсь к нашим с Карлушей планам вместе уйти в партизаны. С нами почти в точности повторилась история, произошедшая с героями рассказа русского классика Антона Павловича Чехова «Мальчики» – о двух двенадцатилетних гимназистах, которые, начитавшись приключенческих романов Майн Рида о золотоискателях и индейцах, решили пойти по пути его героев и бежать из дома в Америку, чтобы сражаться с индейцами и искать золото. Но утром того дня, когда мальчики должны были отправиться в путь, один из них сказал, что не пойдет, потому что ему жалко маму: «Я ей обо всем рассказал, а она плакать начала, плачет и плачет. Как я поеду?»

Буквально то же самое сказал мне Карлуша, когда мы встретились, чтобы окончательно обо всем договориться: «Знаешь, Валик, я не пойду. Мне маму жалко. Я ей признался, что собираюсь с тобой в партизаны, а она плакать начала. Второй день плачет и плачет. Не пускает! Как я пойду?» Я сказал ему, что он просто трус: «Маму ему жалко! Ну и оставайся со своей мамой, держись за юбку, раз ты такой говнюк! Я пойду один».

Через несколько дней я топал по дороге на Молодечно. А по той дороге ехали из Минска на подводе какие-то дядьки, возвращались с Комаровской толкучки, где меняли муку и сало на разные вещи – одежду, соль, мыло. Эти дядьки взяли меня на подводу – сами предложили подвезти, я не просился. Потом стали расспрашивать, куда это я шагаю один, такой маленький? Я соврал, сказал, что круглый сирота, никого у меня нет, а куда иду, не мог объяснить. Дядьки сами подсказали мне ответ: «Наверное, от голода убегаешь? Хлеба будешь просить в деревнях?» Я покивал головой, а дядьки мне говорят: «А заработать на хлеб не хочешь? Можно тебя в пастухи пристроить, есть в нашей деревне один человек, которому пастушок нужен».

Так я очутился в деревне Хажово (или Хожево, не помню как правильно) и два месяца жил на хуторе дядьки Петра Барана. Через 45 лет я написал об этом в стихотворении «Баллада благодарности»:

Ці ж магу калі забыць,

Як мяне туды прывезьлі?

Я з дарогі дыхаў ледьзве,

Есць хацеў і піць.

Ды ня толькі ад таго

Я зьнямогся, што з дарогі, –

ад адчаю, ад трывогі,

ад ваеннагао таго

безбацькоўства, беспрытульля…

І сказаў Пятро стары:

– Жонка, будзь яму матуляй,

будзь, дачка, замест сястры!

З горкім жалем Бараніха

Паглядзела на мяне:

– Хай жыве, – сказала ціха, –

покуль ліха не міне.

– Хай жыве, сказала Ніна,

Барановая дачка.

Так за брата і за сына

ўзялі ў хату хлапчука.

Эта же хажовская история легла в основу моей повести “Первая молния”, напечатанной в 1971 году в московском журнале “Юность”.

Но, хотя мне было хорошо у Баранов, мечта попасть в партизаны не отпускала и я тайком, как раньше из дому, убежал из Хажово под Воложин, стал шататься по деревням, находившимся возле самой Налибокской пущи. Партизаны бывали в этих деревнях чуть ли не каждую ночь, а часто и днем, но меня, сколько ни просился, к себе не брали: “Ты что, пацан, куда тебе воевать?” И все же зимой 1943 года я своего добился: разведчики отряда “За Советскую Родину” бригады имени Чкалова, Борис Бахмутов и Николай Егоров, совсем молодые хлопцы (Бахмутов был старше меня на каких-то четыре года) взяли меня с собой.

За это им изрядно досталось от командира отряда Ильи Стрельцова: “Что теперь делать с этим сопляком? Кто ему будет сопли утирать, я или вы?” Однако как ни злился командир, а в отряде меня оставил, и до июля 1944 года я тянул партизанскую лямку наравне со взрослыми. Где-то 14 июля, за два дня до знаменитого партизанского парада, наш отряд прибыл в Минск, и я в тот же день попросил разрешения сходить домой – не знал, что никого из своих близких не найду.

А еще мне очень хотелось наведаться к Карлуше Юдину – похвастать своим карабином и партизанской медалью. Пусть Карлуша позеленеет от зависти, пусть пожалеет, что не пошел со мной в лес! Но все было не так, как мне представлялось. Меня встретили с радостью, как родного, мать Карлуши помыла меня на кухне в корыте, словно малого ребенка, приготовила обед из ничтожных своих запасов – постную затирку из отрубей, котлеты из свеклы и моркови.

За обедом я рассказывал о своем партизанстве, о том, как это было тяжело и страшно. Меня слушали с большим интересом, удивлялись, ужасались, но оказалось, что то, что рассказали мне Эмилия Яковлевна, Карлуша и Клара, было не менее ужасным. За два года, что меня не было в Минске, они натерпелись не меньше меня, жилось им еще менее сладко, чем мне в лесу. Более голодно и страшнее. Какой был ужас, когда после убийства Кубэ немцы брали заложников целыми улицами! Как было страшно, когда Минск бомбили по ночам свои, советские самолеты – не разбирая, где немецкие объекты, а где жилые кварталы. А страх, что детей схватят и отправят в Германию? “Боже, – сказала Карлушева мать, как мы только выжили! Какое счастье, что все это кончилось. Что ты остался живой! Что я своих детей уберегла!”

В самом фантастическом сне не могло присниться, что придет время, когда меня за мой рассказ обо всей этой истории с Карлушей Юдиным назовут клеветником и подвергнут политическому остракизму…

В 1994 году, 3 июля, когда отмечалась 50-я годовщина освобождения Беларуси от немецко-фашистских захватчиков, беларуское телевидение начало показ четырехсерийного документального телевизионного фильма “После Победы”, созданного коллективом  творческого объединения “Телефильм”. Автором сценария фильма и его ведущим в кадре и за кадром был я. По форме это даже не фильм, а монолог автора, подкрепленный документальной кинохроникой, монтаж которой сделал постановщик телесериала, режиссер БТ Валерий Жигалка.

Я не претендовал на “глобальность”, на всесторонний анализ войны, рассказывал только о своей войне, о том, что видел своими глазами, что пережил. Хотя, разумеется, были в моем рассказе и размышления о том, что довелось увидеть и пережить в оккупированном Минске и в партизанах. Речь шла о том, что я понял через много лет после войны, чего не мог понимать подросток, каким я был в партизанском лесу. И по причине возраста, и по причине идеологической зашоренности:

Гэтак мой зрок зь дзён маленства школілі,

Шкельцы гэткія ў зенцы ўпёрлі,

Што я мог адрозьніваць толькі два колеры –

белы і чорны.

Однако в фильме «После Победы» не было ничего такого, чего бы никем и никогда до меня не было сказано. Поэтому меня удивила резко отрицательная, да что там – просто бешеная реакция на фильм со стороны ветеранов войны. Все еще не верилось, что у ветеранов стереотипы советского мышления, клише советской историографии настолько вошли в привычку, что их невозможно выбить из мозгов никакими фактами, даже самыми неопровержимыми – любое слово, противоречащее советской догме, воспринимается ими в штыки. А того, кто такое слово скажет, сразу поднимают на штыки!…

После показа фильма ветеранская организация Заводского района Минска обратилась к генеральному прокурору Беларуси с требованием возбудить уголовное дело “За клевету на Великую Отечественную войну, на ветеранов”, автор был назван “бэнээфовским провокатором”, “предателем”, “двурушником”, “идеологическим диверсантом” – весь набор терминологии 37-го года. Правда, генеральный прокурор на обращение ветеранов не отреагировал – их заявление прокуратура переслала на студию “Телефильм”. “Для ознакомления”. Либеральные еще были времена!…

До поры, до времени все было тихо, тем более, что фильм долго не повторяли. Но в 1998 году снова были показаны все четыре серии, после чего с одним из ветеранов, отставным генералом Анатолием Быковым случился тяжкий идейный припадок. В газете “Славянский набат” (никто, видимо, уже не помнит, что в конце 1990-х годов существовала такая газета, орган Комаровского рынка) генерал выступил с разгромной статьей о фильме. И на этот раз я пришел в смятение. Потому что бравый генерал нашел крамолу даже в моем рассказе о Карлуше Юдине, о том, как его мама не пустила в партизаны – во второй серии фильма я вспоминал об этом. И сказал: “Правильно сделала мама, что не пустила Карлушу в лес, счастье, что он ее пожалел и не пошел. Если бы у меня была мама, если бы она была жива, она, уверен, не пустила бы меня тоже”.

На основе этих моих высказываний генерал обвинил меня в антипатриотизме, в проповеди “непротивления злу насилием”. В том, что я жалею, раскаиваюсь, что пошел в партизаны! Как не быть ошарашеным, прочитав такое? Как можно не учитывать, что речь идет о детях, о двенадцатилетних мальчиках! Как человек может не понимать, что это зверство, а не патриотизм, если матери отказывают в праве не отпускать на смерть свое дитя, потому что разве не дитя двенадцатилетний сыночек?

Поневоле думаешь, что генерал никогда не был мальчиком, которому жаль свою маму, если она плачет и страдает из-за него, а прямо так и родился на свет – в генеральских погонах, с орденами на груди и “Кратким курсом истории КПСС” в мозгах! Не такие ли твердокаменные ортодоксы, истинные большевики, в 30-е годы прошлого века внесли поправку в Уголовный кодекс, которая позволяла применять высшую меру наказания – расстрел – в отношении граждан СССР, достигших двенадцатилетнего возраста!… Не только за уголовные преступления, но и – в первую очередь – за политические!

Громил меня генерал и за мое сочувствие женщинам, всем тем людям, что были под оккупацией. Он возмущено писал: “Валентин Тарас с сочувствием приводит примеры холуйского подчинения оккупантам, прислуживания гитлеровцам. Стирали белье немецким офицерам, досматривли в качестве санитарок немецких солдат, выполняли любую грязную работу только ради того, чтобы выжить! С сочувствием рассказывает Валентин Тарас о художнике Гусеве, который за пайку хлеба рисовал портреты оккупантов, и возмущается, что советская власть потом покарала его за это. “Никого не убил, никому не сделал ничего плохого, а четыре года отсидел в тюрьме” – так с тяжелым вздохом заканчивает свой рассказ о художнике-предателе наш чувствительный непротивленец злу насилием!”

Напрасно спрашивать у человека с таким мышлением, в чем вина миллионов женщин с малыми детьми на руках, и вообще всех тех, кто внезапно очутился на территории, которую “мудрое руководство” Советского Союза бездарно сдало захватчикам. Что должны были делать все эти женщины, старики, подростки? Поголовно кончить жизнь самоубийством, чтобы не стирать белье немецким солдатам, не идти на работу в немецкие столовки ради возможности приносить детям объедки? Не идти в санитарки немецких госпиталей ради того же куска хлеба? И художник Николай Иванович Гусев, на руках у которого были две малолетние дочери и прикованная к постели жена, тоже должен был покончить жизнь самоубийством, чтобы не писать портреты немецких солдат для спасения семьи от голода?

Если требуют такого патриотизма, то я – антипатриот. Потому что не людоед!

One thought on “Памяти брата

  1. Василий

    Мать рассказывала, что днем немцы грабили а ночью партизаны.
    Запомнила, как ночью пришли партизаны направили оружие на них (она сестра и брат лежали на печке) и старая бабка стала заступаться так ее чуть не пристрелили. Все вынесли, что более менее ценное было: одежду, еду. Оставили бабку с тремя детьми подыхать. Бабка ходила по деревням милостыню просила, в немецком госпитале стирала, так вот и выжили. В советские времена эти разговоры не приветствовались. Всякие были партизаны. А про немцев, все кто прожил под ними в оккупации только одно говорят выродки. Вообщем как то так.