Інстытут беларускай гісторыі і культуры

Народная молва о власти большевиков (на примере 1930-х годов)

Б. М. Кустодиев Большевик. 1920. ГТГ. 1920

Б. М. Кустодиев Большевик. 1920. ГТГ. 1920

Поворот исторической науки от политики к жизни общества, от «великих событий» – к повседневности, от сильных мира сего к рядовым участникам исторического процесса, требует значительного расширения круга источников. Представители социальных низов почти не оставили документов, архивные материалы – это материалы о них, а не исходящие от них. Трудно выяснить, что на самом деле думали крестьяне – точнее, о чем они говорили между собой, а не посторонним лицам. В этом смысле повезло историкам, изучающим период 1920—30-х гг. в СССР: в их распоряжении ныне имеется целый корпус «народных» документов (разговоры, высказывания и настроения крестьян), собранный органами ГПУ – НКВД.

В 1920—30-е годы в СССР интерес общества к деятельности властей проявлялся в формах, уже не характерных для цивилизованных стран Европы: существовала масса слухов, фантастических домыслов и легенд об истинных или кажущихся намерениях властей. Все это документально фиксировали различные органы и сообщали высшим инстанциям в обобщающих сводках и докладных записках.

Анализ документов такого рода показывает, что народ с большим вниманием следил за перестановками в правительстве и госаппарате, с такими перестановками люди связывали надежды на решение волнующих их проблем. Надо также отметить, что анализ слухов показывает глубокое недоверие крестьян ко всему, что говорили и писали «они» (правительство, партийные пропагандисты, газеты), нередко крестьяне пытались найти истинный смысл и мотивы тех или других действий власти.

Упомянутые документы, несомненно, тенденциозны, поскольку органы ГПУ – НКВД всегда в первую очередь интересовались теми разговорами среди крестьян, которые касались государственной политики и партийно-советского руководства. Не удивительно, что в 1930-е годы слухи, домыслы, высказывания, о которых они сообщали, почти всегда имели крамольный характер.

Поэтому если допустить, что благодаря ранее секретным материалам НКВД, мы можем «услышать» частные разговоры, узнать мысли советских крестьян, вопрос о том, что же на самом деле они думали, остается не вполне решенным.  И все же введение в научный обиход документально зафиксированных слухов, домыслов, отдельных высказываний, фольклора, выдержек из частной переписки крестьян позволяет анализировать то, как крестьяне (если не все, то значительная их часть) интерпретировали события в стране и за ее пределами.

ххх

Самым характерным для населения Беларуси 1930-х годов являлось ожидание войны, разговоры о которой велись постоянно: крестьяне сначала ждали прихода поляков, потом немцев и японцев и даже англичан. Средства массовой информации все время писали о войне как о катастрофе для СССР – если она начнется слишком рано, – прежде, чем индустриальное развитие страны наберет достаточные обороты. Крестьяне смотрели на это иначе. Во-первых, их раздражали лекции, которые часто сопровождались требованием уплаты разных взносов на укрепление страны. Во-вторых, многие, если не большинство крестьян, считали, что война – это не так уж плохо, если она принесет избавление от колхозов. Например, в докладной записке «О политическом положении деревни (пограничные районы)» (1932 г.) отмечалось:

«Специфическими моментами для характеристики политических настроений пограничной полосы является чрезвычайная восприимчивость к слухам о войне. Эти настроения усиливаются благодаря проникновению отдельных диверсантов, благодаря отдельным мелким инцидентам на границе, получаемым письмам, конфискации золота и ценной валюты» (1).

Об аналогичных настроениях свидетельствуют и частные письма. Так, крестьянин писал сыну в армию:

«…Каждый крестьянин молит, чтобы скорее война, будет легче жить» (2).

Разумеется, «органы» стремились как можно скорее арестовывать распространителей слухов. Но все же слухи вызывали у властей определенное беспокойство: они являлись средством быстрого распространения информации (о чем свидетельствует их сходство, а нередко и полное тождество во многих районах), они оказывали серьезное влияние на умы крестьян и имели реальные последствия. Так, в 1937 году в связи с военными учениями в ряде мест происходила массовая закупка хлеба, соли, спичек, керосина, мыла; из сберегательной кассы начали забирать вклады; крестьяне перестали выходить на работу в колхоз, начали срочно собирать урожай со своих приусадебных наделов. Аналогичная ситуация наблюдалась и в 1938 году в связи с введением особого положения. Распространялись слухи:

«В этом году война неизбежна, будут уничтожать всех колхозников, выходите из колхоза пока не поздно, нам всем при перемене власти предоставят возможность возвратиться на свои хутора».

«В ближайшее время будет нашествие, все коммунисты будут уничтожены, при этом нашествии спасение будет только тем, которые не идут в колхозы и веруют».

«Лишь бы только началась война, буржуазные страны сразу разобьют Советский Союз, т.к. советскую власть защищать мало кто и будет. Довела она своими колхозами крестьян до разорения. При помещиках жилось гораздо лучше» (3).

Сводка «О политических настроениях в связи с вторжением японцев на советскую территорию» содержала следующее мнение:

«Может и лучше будет под японцами и поляками; теперь не надо вступать в колхозы, выполнять обязательства» (4).

В докладных записках с мест отмечалось, что при проведении собраний по коллективизации крестьяне свое нежелание идти в колхозы мотивируют так:

«…война будет, об этом все говорят, а поскольку мы находимся на самой границе, то так или иначе, несмотря на то, что наша Красная Армия сильная, все-таки в случае войны на некоторое время нам нужно будет отступить, тогда что мы будем делать…»

«Теперь нет таких людей, которые могли бы разогнать колхозы и поэтому осталась одна надежда на приход поляков».

В связи с перемещением воинских частей к западной границе начали распространяться слухи, что война уже началась (5).

Некоторые крестьяне под влиянием слухов, отказываясь вступать в колхозы, пытались застраховаться на случай прихода оккупантов:

«Скоро граница будет отодвинута в тыл и тогда всем, кто помогает большевикам и колхозникам мало не будет».

«Будуць біць і рэзаць, як тых, хто запісвае ў калгасы, так і тых, хто запісваецца».

«Польша, а с нею и другие державы, с наступлением осени объявят войну СССР, займут Белоруссию, положат конец мучениям и вернут крестьянству все отобранное, а те, кто активно помогал проводить коллективизацию и вступал в колхоз, захватив кулаческую землю, – будут жестоко наказаны».

«В ближайшее время будет нашествие, все коммунисты будут уничтожены, при этом нашествии спасение будет только тем, которые не идут в колхозы и веруют».

Еще одним доказательством лояльности к оккупантам и собственной неприязни большевизма должно было стать крещение детей, которое из-за антирелигиозной кампании коммунистов осуществлялось подпольно (6).

В ряде мест в разное время появлялись листовки с призывами к противодействию коммунистам и оказанию помощи оккупантам в случае войны. Так, в апреле 1939 года в Кормянском районе была выявлена листовка с подписями «Гитлер и Мусалини»:

«…товарыщы заклинаем мы: в выпадку нападу на Савецки Союз со стороны капиталистых краин (Германия, Италия, Япония, Польща, Англия, Франция и другия) то нужно им оказать помач: как силай, так и харчами и всеми возможными средствами только нужно освободится от ига советскай империи…» (7).

ххх

В оценке тогдашними крестьянами колхозного строя преобладала идея о «втором крепостном праве»:

«Пры цару сяляне працавалі на памешчыкаў, а пры савецкай уладзе на камуністаў», «Паноў прагналі, а зараз другія панаскакалі к нам і камандуюць».

Высказывались крестьяне и против раскулачивания. Политическое управление штаба БВО составило обзор «О работе и настроениях вокруг решения партии о ликвидации кулака как класса». В нем отмечалось, что в армию приходит из деревни много писем о насильственной коллективизации, «они полны ненависти, носят характер запугивания», в армии распространены «кулацкие настроения: кулак – лучший хозяин! Он основной поставщик хлеба» (9).

В период заготовок в 1931—32 гг. недовольство крестьян нарастало. И настроения того времени характеризуют антисоветские листовки с призывами к активному сопротивлению властям (Лельчицкий район, 1931 г.; д. Свяциац Освейский р-н, д. Хоменичи Оршанский район, 1932 г. и др.). (10)

Слухи, сопровождавшие процесс насильственной коллективизации, нередко пугали загробным наказанием:

«А если кто пойдет в колхоз, то тот будет проклят и будет вечно на том свете страдать» (Логойский район, 1931 г.), «Толькі тыя калгаснікі будуць памілаваны якія якраз выйдуць з калгасу» (1932 г, Лепельскі раён).

В 1931 году в Логойском районе толпа, состоявшая преимущественно из женщин, пыталась помешать аресту ксендза.

Во время стычек с представителями власти слышались призывы не ходить в колхозы, «а если кто пойдет, то тот будет проклят и будет вечно на том свете страдать». Крестьяне, выдавая желаемое за действительное, нередко использовали терминологию властей:

«Маецца дырэктыва аб роспуску калгасаў, хто зараз не вайшоў у калгас, таму і не трэба ўваходзіць» (Березинский район, Тереховский район, 1932 г.).

Отношение к коллективизации запечатлел и фольклор, в частности большое число частушек, которые в 1930-е гг. были выявлены в ряде районов (Лепельский, Журавицкий, Бобруйский, Любанский, Чечерский и др.). Органы НКВД всегда расследовали доходившие до них факты исполнения антисоветских частушек с целью установления тех лиц, от которых «исходят эти частушки». Интересно отметить, что в конце 1930-х гг. виновными, как правило, были дети – ученики школ. Взрослые уже сознавали, какие последствия это может иметь. В качества примера приведем несколько таких частушек:

«Устань Ленін падзівіся

Як калгасы нажыліся

На варотах серп і молат

А ў калгасах поўны голад»;

«Ленин грая на гармошку

Сталин скача гапака

Скора будзе у калгасе

Па сто грам на едака»;

«Хлеб по плану государству

А картошка на вино

А калгаснику за это

Говорящее кино»;

«Ехаў Мартин з калгасу

Ен песенку пев

За стахановскую работу

Адну я жменьку з’еў»;

«Эх яблочко наливается

Троцкий Сталина запрег

Ды катаюцца»;

«Горшок разбился, рассыпалась каша

Колхозы разбегутся, земля будет наша»;

«Когда Ленип умирал Сталину приказвав

Каб хлеба вволю не давав, сало не паказвав» (12).

Во время массовых выходов из колхозов (в первом квартале 1932 г.) в партийно-советские органы пошел поток жалоб крестьян «на невозможность существования в колхозах людям с большой семьей при наличии малолетних, стариков и неработоспособных». В докладной из Витебского района отмечалось:

«Официальные мотивировки о выходе из колхозов в большинстве случаев следующие: «Я пойду работать на фабрику, завод и заработаю себе на хлеб», «Я старый, работать в колхозе не могу».

Докладная из Полоцкого района зафиксировала более искренние высказывания крестьян насчет колхозов:

«Почему от нас власть берет продукцию всех культур по государственным ценам, а нам приходится покупать в городе по коммерческим ценам, а в порядке планового снабжения нас ничем не обеспечивает».

Об отношении к колхозам как к форме крепостного права свидетельствует заявление колхозника Полоцкого района в райком партии:

«Просьба освободить меня и считать свободным гражданином» (13).

Стимулом для массового выхода из колхозов и развала ряда из них послужил и массовый наплыв украинцев, которые ходили по деревням, скупали хлеб и рассказывали о голоде на Украине, многие из них предупреждали, что скоро то же самое будет и в Беларуси. Украинцы тоже ждали войну и выдавали желаемое за действительное:

«в мае месяце будет война и колхозы все будут ликвидированы, Сталин и Ворошилов уже убежали, а остальных коммунистов всех повесят» (14).

Согласно Постановлению СНК СССР и ЦК ВКП(б) (от 19.01.1934 г.) закупки хлеба у населения должны были проводиться только на основе добровольности. Однако директива от 1 августа того же года обязала колхозы, выполнившие планы хлебозаготовок и натурплаты, немедленно создавать фонды для выполнения плана закупок. Естественно, что многие колхозники восприняли эти закупки, которые значительно снижали плату по трудодням, как введение районными органами встречных планов. Немедленно распространился слух:

«…сданный хлеб государству по обязательным поставкам сгнил на складах, поэтому партия и советская власть проводят вторую заготовку, причем заберут хлеб преимущественно в колхозах» (15).

Отмену карточной системы на ноябрьском Пленуме ЦК (1934 г.) Сталин представил как радикальную экономическую реформу, направленную на развитие в стране товарно-денежных отношений. Но в описании политико-экономического состояния пограничных районов БВО по результатам их обследования 15—31 декабря 1934 года отмечено:

«По решению Пленума ЦК о отмене карточной системы на хлеб и другие продукты – имеются разговоры: «У крестьян хлеб забрали по дешевке, а продавать будут по дорогой цене» (Себеж, Пустошкинский, Копыльский р-ны). «Отмена карточной системы облегчает только рабочего, а не крестьянина» (Невельский р-н). «Отмену карточной системы произвели тогда, когда у крестьянина не стало денег» (Лепельский р-н). (16)

Большевистское руководство уделяло немало внимания популяризации своих добрых поступков. Например, решение ЦК КП(б)Б и СНК БССР «О списании задолженности колхозов по поставкам и натурплате прошедших лет и снижения норм госпоставок зерна и натурплаты МТС в 1937 г.» (которое явилось вынужденной мерой, следствием голода 1936 г.)предписывалось «с большим подъемом» обсуждать на колхозных сходах, пленумах сельсоветов, «встречах с народом». Однако население в очередной раз проявило недоверие к «своей» власти. Было зафиксировано немало антисоветских высказываний:

“Пастанова СНК БССР і ЦК КП(б)Б з’яўляецца абманам, каб увосень з калгасаў забраць больш хлеба», «3 нас усё выцягнулі, а зараз даюць ільготы, тады, як у нас нічога няма» (Шкловский район), «Як бы нам ні дапамагалі, то ўсё раўно ў калгасах мы нiчога не атрымаем», «Мы только и слышим – партия, а что нам дала партия. Она дала нам землю навечно, но нам надо вечно отдавать хлеб государству» (Любанский район). (17)

ххх

Как всегда в периоды кризисов распространялось много фантастических слухов и небылиц, которые чаще всего исходили от сектантов, но довольно быстро расходились в широких крестьянских массах:

«На востоке появится звезда. Эта звезда будет только две недели, затем исчезнет. Исчезновение этой звезды будет знамением конца Советской власти».

Крестьяне находили подтверждения скорому концу большевистской власти и в Библии:

«Сергеенко Петр носится с библией, подчеркивая в тексте на стр. 260 гл. 9. «И вожди всего народа введут его в заблуждение и водимые погибнут». «Из библии видно, что кто запишется /в колхоз/, тот продастся антихристу и будет отвечать своей смертью», «В колхоз вступишь, черту душу отдашь», «В колхоз не вступайте, все имущество в колхозах нажито нечестным трудом, приобретено ограблением кулаков. Весной должна быть война, это говорит и библия, и тогда всем колхозникам, а также и тем, которые раскулачивали, мало не будет», «…по предсказанию господа бога точно известно, что скоро будет война, власть переменится и придут обратно те, которых раньше ставил бог, а тем, кто в колхозе, будет веревка на шее» (18).

Факты ссылок на Библию в значительном числе районов имели место в связи с проведением переписи населения в 1937 году, так как среди вопросов анкеты был вопрос о вероисповедании. По официальной доктрине, которая восходит к Ветхому завету, Бог – единственный, кто может знать точное количество существ и предметов, в связи с этим верующие рассматривали перепись как «клеймение»:

«Гэта сказана ў свяшчэнным пісанні, што той, хто зараз гэтым займаецца, пападзе да д’ябла, бо ён яму прадаецца», «Скоро будут ходить антихристы и будут ложить клеймо», «В Библии сказано про перепись, что после переписи большевики поставят печать на всех неверующих и через 15 дней после переписи будет конец света, печати помогут отделить овец от козлят» (19).

Обеспокоенность властей вызвали и широко распространенные «святые письма», содержавшие призывы к противодействию властям (20).

ххх

Перепись населения 1937 года вызвала в народе споры на темы религии и политики (21). В центре дебатов стояла проблема: какие последствия будет иметь ответ на вопрос о вероисповедании. Среди крестьян были популярны три основные версии относительно целей переписи. Первая из них отражала реалии дня (подпольное вероисповедание, ссылки, репрессии и т.д.) и предлагала писаться неверующими, так как:

«Верующих будут выселять», «Верующих будут арестовывать», «Верующие будут голодать», «Верующих будут судить», «Верующих будут обкладывать налогами», «Верующих советская власть будет преследовать, а неверующим будет хорошо».

Вторая версия базировалась на возможности скорой войны и смены государственного строя, в связи с чем предусмотрительным считалось признать себя верующим:

«Неверующим хорошо будет при советской власти, но не долго, после войны хорошо будет верующим», «Все сведения о неверующих будет иметь Польша и Германия», «При переписи надо записываться верующими, иначе когда придут японцы или поляки – неверующих перебьют». «Всех неверующих во время войны вырежут фашисты, а война скоро будет».

Некоторые понимали вопрос анкеты о вероисповедании как своего рода референдум, результаты которого должны будут воздействовать на советскую политику либо непосредственно, либо в результате международного давления:

«Эта перепись пойдет на рассмотрение Лиги наций, а Лига Наций спросит у т. Литвинова, почему мы закрываем церкви, когда у нас много верующих», «Переписью выявляют, сколько будет религиозных и наверняка будут открывать церкви», «Перепись проводится для того, чтобы знать, сколько верующих, и построить в соответствии с этим церкви», «Записывайтесь верующими – отдадут церкви или дадут построить новые», «Пишите, что верующий, тогда попа вернут высланного», «После переписи будет перемена иласти».

Вследствие растерянности (как ответить на вопрос: верующий или нет?) были и такие случаи: «Муж жену избил за то, что она записалась неверующей, и второй случай – муж записался неверующим, а жена верующей, муж тоже избил жену» (Хлопеничский район).

Были зафиксированы и такие слухи, которые свидетельствуют о настроениях безысходности:

«Если перепишут в колхозе, там навек придется остаться, лучше выйдем и будем умирать». «Верю, а разве можно в этом признаться, нет, страшно», «Нельзя отвечать верующий, даже когда неверующий, так как тогда снимут с работы» (22).

Кое-где слышались призывы прятаться от переписчиков:

«Возьмем сухари и не придем, пока не кончится перепись», «Надо прятаться в лес», «От переписи надо скрываться, она будут проходить одну ночь и эта ночь будет Варфоломеевская», «Будут печатать неверующих и скоро придет Гитлер и будет уничтожать неверующих и во время переписи надо скрываться» (23).

Значительная часть население все же записалась верующими, как отмечалось в докладной по результатам проведения переписи:

«Пограничные районы оказались более пораженными контрреволюционной агитацией, как в смысле распространения контрреволюционных слухов, так и отказов от переписи» (в качестве примера приводился Лепельский район, где около 250 крестьян дали «обет молчания»). (24)

Имелись случаи избиения и даже убийства переписчиков (Оршанский, Бобруйский р-ны) (25).

Некоторые высказывания показывают, что перепись воспринимали как какую-то хитрую затею большевиков с целью обмана:

«Перепись проводится для подготовки нового поголовного налога», «Переписывают для того, чтобы установить, сколько единоличников и выслать их». (26).

ххх

Наиболее интересным и важным, на наш взгляд, кажется попытка анализа отношения крестьянской массы к советской власти вообще. Так, в сводке, поступившей в 1932 году из Мозырского района отмечено, что факты «антисоветской агитации» были выявлены во всех деревнях района:

«…крестьяне говорят, что это не народная власть, а банда, которая все делает без всяких законов, берет, что у кого видит. Так дальше жить нельзя, одно из двух, или наша гибель, или перемена власти» (28).

Факты, собранные партработниками и следователями НКВД, показывают, что убийство Кирова (1 декабря 1934 г.) вместо всенародного горя во многих случаях вызвало определенное удовлетворение. Это объясняется не особой неприязнью к Кирову, о котором крестьяне Беларуси мало что знали. Просто им было приятно услышать, что погиб какой-то коммунистический лидер – это рождало надежду на падение режима. В слухах, которые сопровождали смерть Кирова, повсюду проходило общее сожаление из-за того, что убили не Сталина.

Довольно часто представители власти узнавали о таких настроениях от наивных детей, пересказывавших в школе то, что они слышали дома. Например, ученики 3-го класса Стасевской школы Витебского района после траурного митинга высказались следующим образом:

«Добра, што ўбілі Кірава, а лепш было б каб убілі Сталіна», «Шкада, што ўбілі Кірава, а каб усе гэтыя Лейбы падохлі, нам жыць было б лепей».

Во время рассказа учительницы о достижениях, которых добилась страна под руководством Сталина, ученики 4-го класа возражали ей:

«Ай, у нас как было, так и есть», «Калі памёр Ленін, то гудкі гудзелі, а як памрэ Сталін, то яшчэ больш будуць гудзець» (Ульская СШ, Бешенковичский район, 1937 г.) (29).

Во время проработки письма ЦК ВКП(б) «Уроки событий, связанных с злодейским убийством тов. Кирова» из райкомов в ЦК КПБ регулярно направлялись письма о результатах разъяснения беспартийным значения судебного процесса над троцкистско-зиновьевским центром. В этих докладных содержались факты, свидетельствовавшие о ненависти народа к советской власти:

«Мало убили одного, нужно было больше», «Рабочий беспартийный Архипов Василий (работал на подвозке дров) сидя в столовой за обедом бурчал под нос: «Убили Кирова будет хлеб, убьют Сталина будут булки» (30).

Несмотря на все меры властей по дискредитации оппозиции, люди в ряде случаев высказывали собственное понимание истории партии:

«Тов. Троцкий – заслуженный деятель революции и он авторитетен так же, как и Ленин».

Кое-кто идеализировал бывших лидеров по принципу «враг моего врага – мой друг»: если Сталин ненавидит Троцкого, значит, Троцкий – противник коллективизации и друг крестьян.

В Мелешковичском сельсовете Ельского района была выявлена «контрреволюционная группа». Вот характерные «преступления» ее членов:

«Один из участников к/р группы Заяц Евстах, будучи обнаружен колхозниками во время самовольного сенокошения на колхозной площади на вопрос колхозников кто ему разрешил косить сено, заявил: «мне разрешил косить сено наш руководитель Троцкий»; Кадол Иван во время судебного процесса над троцкистами и зиновьевцами заявил: «Судят невинных людей, которые заботились об устройстве лучшей жизни, скоро будет война, колхозов не будет и я вернусь на свое хозяйство, будет переворот власти и вернутся помещики» (31).

Многие высказывания крестьян и слухи свидетельствуют о глубоком недоверии к советской власти. Так, в связи с 16-й годовщиной освобождения БССР от поляков (1936 г.) ЦК КПБ готовил письмо Сталину от беларуского народа. Местные руководители рапортовали «во всех районах республики обсуждение и подписание письма т. Сталину прошло с большим подъёмом», однако не могли скрыть от центра факты негативного отношения к вождю и его политике. Например:

«В колхозах «Чапаев», «Германский пролетариат», им. Ворошилова, «Каменка» /Круглянский р-н/ подписание письма было сорвано /…/ В колхозе «Городец» /Сенненский район/ 40% присутствующих на собрании колхозников отказались от подписи письмах Сталину».

Среди крестьян распространялись слухи о том, что на самом деле проводится подписка на новый заём, или что таким образом проходят новые выборы Сталина:

«Бальшавікі не дурні, скора патрэбна цара ізбіраць, вось зараз сабіраюць подпісі, а потым скажуць, што вы яго – Сталіна – збралі», «Нам не нужно подписывать письмо т. Сталину – он берет у нас хлеб, мясо, молоко». (32).

Ряд крестьян отказывался получать материальную помощь от государства по многодетности, говоря: «я не хочу продавать своих детей Сталину», «пособие – это продажа своих детей государству» (33).

ххх

Новая Конституция (декабрь 1936 г.) заменила неравные классовые выборы равными, многоступенчатые – прямыми, открытые – закрытыми. У рядового гражданина впервые за 20 лет советской власти появился шанс показать во время выборов свое отношение к проводимой политике.

С другой стороны, популяризация новой Конституции и положения о выборах среди широких масс имела не только пропагандистское значение, но и позволяла выявлять тех, кто хочет использовать новые возможности для того, чтобы высказать свое недовольство политикой. В центральные органы опять пошли сводки «об антисоветских проявлениях».

Многие люди восприняли появление Конституции как начало перемен к лучшему, в частности верующие, ссылаясь на Конституцию, доказывали местным органам власти, что теперь можно открывать церкви и проводить богослужения, вели сбор подписей и посылали коллективные письма в республиканские органы власти с просьбой разрешить открыть церкви, синагоги, костёлы, более того, пытались избрать в Верховный Совет бывших священников.

«Вот мы не пошли на выборы, нам ничего не сделают, если мы будем организованно не подчиняться тому, что нам не нравится, то с нами власть будет считаться и будет выполнять наши требования. Зачем нам выбирать в совет тех, которые разоряют наши хозяйства, заставляют создавать колхозы, мы должны жить свободно, как кому нравится, так как живут в иностранных государствах» (Слуцкий район), «В Верховный Совет БССР можно избирать кулаков, в этом ничего страшного нет, кулаки уже перевоспитались и они также будут хорошо работать» (34).

Но веру в хотя бы частичную демократизацию жизни «партийные товарищи» квалифицировали как «антисоветскую агитацию». Так, в докладной записке о ходе предвыборной кампании в БССР отмечалось:

«При обсуждении кандидатур антисоветский элемент в отдельных случаях использует предвыборные собрания для открытых выступлений против руководителей партии и Сов. Правительства /…/ Колхозник колхоза «3-й решающий» Ковалевского с/с /Бобруйскийі р-н/ Пухальский Степан на собрании в озлобленной форме выступал против руководителей ВКП(б) и Соввласти заявив, что «при тайном голосовании я вычеркну выставленных кандидатов». Пухальский арестован. /…/ В этом же районе в дер. Красновке, на общем собрании колхозников и единоличников, Бобруш выступал против кандидатуры т. Сталина». (35).

В ряде мест крестьяне пришли к следующему выводу:

«По новой системе выборов в Верховный Совет никакой демократии не существует. Кого партия выдвинет, за того и прикажут голосовать» (Брагинский район). «Вот будут проводить перевыборы, которые сидят во власти. Они сами выдвигают свои кандидатуры. Мы не пойдем голосовать потому, что нам за них нет смысла голосовать» (Круглянский район).

Довольно широко были распространены высказывания такого типа:

«Мне ничего не дала Сов. власть, я не буду голосовать», «Отдайте нам мужей и мы будем голосовать», «Голосовать за кровопийцу не буду, после выборов снова начнутся аресты и расстрелы».

В ходе выборов в Верховный Совет власти столкнулись с реальной оппозицией. Помимо фактов отказа идти на выборы, были выявлены листовки и воззвания с призывами оказывать противодействие властям. Так, в школе Уваровичского района были разбросаны листовки, призывавшие учеников агитировать своих родителей против участия в выборах (37). В колхозе «Красный путиловец» Журавицкого района на бюллетенях были сделаны следующие надписи: «Долой ЦК КП(б)Б», «Бей жидов», «Герой Троцкий», «Голосуйте против большевиков», в Меховском районе – «Дайте нам жить, дайте нам свободу» (38).

ххх

В период «большого террора» 1937—38 годов наряду с разоблачением мифических «шпионов» и «врагов народа» всплывали и вполне реальные проступки местных руководителей. В таких случаях партийные пропагандисты объясняли людям, что в их злоупотреблениях и самодурстве виновна не партийная система выдвижения кадров, а именно ненависть «врагов» к народу. Надо признать, что широкомасштабные процессы над пресловутыми «врагами», «шпионами», «троцкистами» большинство населения связывало с надеждой на улучшение жизни. Многим людям казалось, что никто, кроме настоящих врагов народа, не мог установить те порядки, что существовали в стране. Да и персоны многих репрессированных партийно-советских руководителей не вызвали никакого сочувствия к ним.

Вместе с тем определенная часть населения понимала, что высшее партийное руководство в очередной раз нашло «козлов отпущения». Так, в докладной записке из Чаусского района (1939 г.) отмечено:

«Члены с/совета не хотели идти в качестве понятых, категорически отказывались и говорили «сегодня пойду помогать, а через некоторое время меня будут судить» (39).

Некоторые крестьяне пытались использовать в своих интересах судебные процессы над местными руководителями – «перегибщиками»:

«Мясопоставки выполнять не буду. Раньше с нас требовали те, которые оказались врагами вы тоже идете по их пути» (Жлобинский район), «Раньше нам говорили, что нас облагали враги, а теперь опять наступление на единоличников, опять начинают те же налоги» (Уваровичский район) (40). «Но дальнейшая работа после такого суда никак не стимулировала выполнение своих обязательств единоличниками и если говорить политическим языком внесла полное разложение и единоличники после того прямо заявляли, что это требуют налоги неправильно и угрожая, что и Вам, это значит новым руководителям будет то что и старым» (Чаусский район) (41).

ххх

Сталин, возможно, думал, что в народе сложилось представление о нем как добром царе, который справедливо жалует и наказывает. Однако на самом деле подобный образ чрезвычайно редко встречается в слухах и других народных источниках. Права Ш. Фитцпатрик, утверждая:

«Память о коллективизации в предвоенной деревне не позволяла утвердиться образу Сталина – «доброго царя». Если Сталин и делал какие-то уступки или примирительные шаги, крестьяне воспринимали их с недоверием и подозрительностью. Если же он закручивал гайки, это казалось им не предательством, поскольку доверия к нему и так не было, а служило лишь еще одним подтверждением сложившегося мнения о Сталине как о враге № 1 » (42).

Действительно, в упоминаемых документах нет формулировок типа: «Калі б Сталін ведаў, што адбываецца…», нет упоминаний о его роли в спасении крестьян от местных самодуров. Зато выявлено значительное число документов, аналогичных анонимному письму в газету «Камунар» Сенненского района:

«Камисар ваен. По напрасну ваше старание. Знайте, что мы ожидаем день ото дня когда вспыхнет война тогда не будет места никому, ни Сталину даже Ленина подымем с того света. Нам уже свобода горька стала вы взяли пугу и загнали как скот в хлев и сейчас мучите нас разве это власть что мы просим себе смерти /…/ а вот мае предложение убить Сталина который загнал нас в хлев и замкнул чтобы мы не вышли я думаю что есть люди которые избавят нас от этого ига /…/ смерть Сталину долой социализм» (43).

ххх

10 сентября 1937 года нарком внутренних дел БССР Б.Д. Берман направил на имя исполняющего обязанности 1-го секретаря ЦК КПБ А.А. Волкова сводку «О настроениях населения в связи с арестами контрреволюционных элементов среди поляков», в которой приведено много фактов, свидетельствующих о том, что общество было охвачено атмосферой страха. Но вместе с тем были зафиксированы и оппозиционные настроения:

«СССР стоит на пороге войны и поэтому арестовывают всех подозрительных колхозников, т.к. советская власть не имеет никакой надежды на поддержку со стороны крестьянства в случае войны» (учитель Белицковской школы Дзержинского района Качан); «Советская власть – это хитрая власть. Душила, угнетала мужика, а потом осмотрелась, что ведь опасность грозит от мужиков и давай расстреливать, хоть и невинных, чтобы показать, что власть не виновата, а виноват кто-то. А теперь дали льготы, чтобы заслепить глаза мужикам» (Зам. председателя колхоза «Коммунар» Дзержинского района Позняк)».

Рядовому советскому гражданину в 1930-е годы было достаточно трудно разобраться в сути того, что происходило вокруг. Низкий уровень культуры, незначительный политический опыт, мизерность достоверной информации – все это делало людей безоружными перед абсолютным господством официальной пропагандой. Но, несмотря на это, как видно из цитированных документов, значительная часть общества вполне адекватно представляла себе реалии жизни советского общества. Однако локальные выступления и листовки, разоблачавшие режим, не представляли для него сколько-нибудь серьезной угрозы. Мощный репрессивный аппарат без особого труда подавлял любые попытки не только сопротивления, но и вольнодумства.

Источники

1 НАРБ, ф. 4, оп. 21, д.  392, л. 134.

2 Там же , д. 210, л. 74.

3 Там же , д. 1926, л. 178; 1385, л.5; 1392, л. 384—385; 1393, л. 1—8.

4 Там же , д. 1391, л. 150—154.

5 Там же , д. 56, л. 310; д. 278, л. 11; 1392, л. 367; д. 1785, л. 5, 6.

6 Там же , д. 56, л. 308, 328—329; д. 278, л. 213; д. 279, л. 41; д. 1385, л. 5, 6.

7 Там же , д. 1576, л. 21

8 Там же , д. 1934, л. 175.

9 Там же , д. 210, л. 72—75, 81.

10 Там же , д. 266, л. 80; д. 272, л. 61; д. 369, л. 427.

11 Там же , д. 56, л. 329; д. 293, л. 65; 369, л. 55, 57.

12 Там же , д. 368, л. 65; д. 870, л. 7; д. 1027, л. 59.

13 Там же , д. 357, л. 23, 40, 42.

14 Там же , д. 235, л. 65; д. 357, л. 55, 117.

15 Там же , д. 372, л. 58.

16 Там же , д. 668, л. 7.

17 Там же , д. 904, л. 142; д. 988, л. 215, 222. Там же, д. 56, л. 327; д. 1027, л. 159, 201.

19 Там же , д. 988, л. 66, 176, 180.

20 Там же , д. 1027, л. 199.

21 Данные о проведении переписи примерно в 40 районах.

22 Там же , д. 988, л. 5—7, 10—11, 175—178, 180—181, 184.

23 Там же , д. 988, л. 178, 179, 181; д. 1033, л. 5.

24 Там же , д. 988, л. 187—188.

25 Там же , л. 179, 181.

26 Там же , л. 184, 186.

27 Там же, д. 1097, л. 266—269.

28 Там же , д. 371, л. 253.

29 Там же , д. 806, л. 63—66; д. 1071, л. 150.

30 Там же , д. 770, л. 2, 3.

31 Там же , д. 1415, л. 71.

32 Там же , д. 882. л. 259—261.

33 Там же , д. 1030. л. 158; д. 1097, л. 80—84.

34 Там же , д. 1389, л.220; д. 1390, л. 247. Там же , д. 1098, л. 180, 182.

36 Там же , д. 1099, л. 24, 29, 99—100.

37 Там же , д. 1271, л. 5.

38 Там же , д. 1099, л. 41, 99; д. 1414, л. 1—2.

39 Там же , д. 1575, л. 6.

40 Там же , д. 1388, л. 31; д. 1389, л. 139.

41 Там же , д. 1575, л. 5.

42 Фицпатрик Ш. Сталинские крестьяне. Социальная история Советской Росии 30-е годы: деревня. /Пер. с англ./ М., 2001, с. 331.

43 НАРБ, ф. 4, оп. 21, д. 790, л. 54.

 Ирина Романова, / Из сборника статей “Гісторыя, якой няма ў падручніках”, Минск, 2002, с. 83—94. Перевод и редакция А.Е. Тараса./

Пакінуць адказ

Ваш адрас электроннай пошты не будзе апублікаваны. Неабходныя палі пазначаны як *

Гэты сайт выкарыстоўвае Akismet для барацьбы са спамам. Даведайцеся пра тое, яе апрацоўваюцца вашы дадзеныя.