Інстытут беларускай гісторыі і культуры

Миф войны и война мифов

UPA/* Эта статья написана на украинском материале. Но ее логика и выводы полностью применимы к беларуским реалиям. Перепечатка из журнала «Arche» (2006 г., № 5). Перевод А.Е. Тараса./

В Украине, как и в других странах Центральной и Восточной Европы, после краха коммунистического режима началось кардинальное переосмысление исторического прошлого. Тема «Великой Отечественной войны» с момента провозглашения в августе 1991 года независимости украинского государства и поныне пребывает в центре пылких общественных дискуссий и политической борьбы, наглядно отражая не только нерешенность проблемы новой «украинской идеи», но и определение стратегических ориентаций в системе координат Запад – Восток. Собственно, Вторая мировая война остается водоразделом в исторической памяти украинцев, раскалывая их политически, идеологически, мировоззренчески.

Миф о войне как легитимизация режима

В межвоенный период большевикам так и не удалось сформировать в УССР гомогенное общество с единой советской идентичностью. Ни перманентные чистки «врагов народа», ни формирование национально подкрашенного советского патриотизма не имели большого успеха. Преимущественно крестьянская по социальному составу Украина, пережившая в 1930-е годы колоссальную по своим масштабам и последствиям гуманитарную катастрофу – голодомор, жертвами которого стали не менее 3,5 миллионов человек, оставалась в сталинской империи потенциально «слабым звеном». Присоединение Западной Украины к СССР накануне немецкого вторжения только добавило советской власти новых проблем.

Нацистская оккупация 1941—1944 гг. резка отделила Украину от России и политически, и ментально, так как на три с лишним года вывела ее из-под влияния советской идеологии и пропаганды. Уровень лояльности украинского населения к сталинской власти оказался невысоким: это ярко засвидетельствовали и массовая сдача красноармейцев в плен на начальном этапе войны, и то, что более 90 % населения (в том числе 5,6 миллиона военнобязанных) остались на оккупированной немцами территории, и чрезвычайно низкий уровень сопротивления новому оккупанту.

Однако победа в войне с гитлеровской Германией создала новые условия для легитимизации коммунистического режима. Война с ее многочисленными реальными и мифическими проявлениями героизма и жертвенности оказалась чудесным материалом для создания патриотических символов и образцов коллективной памяти. Более того, борьба советских народов с врагом дала возможность, не игнорируя местной специфики, а скорее наоборот, акцентируя на ней внимание, создать модель всеобщего патриотизма. Миф о Великой Отечественной войне, основанный на идеологемах о морально-политическом единстве советского общества, о руководящей роли компартии, о единстве партии и народа, фронта и тыла, о пламенном советском патриотизме и массовом героизме, о дружбе народов СССР и т.п., должен был сыграть существенную роль в консолидации советского общества.

Направленный на консолидацию всего населения СССР в единый советский народ, миф войны формировал представление об общих врагах и общих героях. Однако каждая национальная республика и каждый советский этнос создавали свой малый миф, который должен был органично дополнять это колоссальное идеолого-пропагандистское сооружение.

Создание украинского советского мифа руководство республики начало еще во время войны, используя для этого все слагаемые, присущие официальной культуре памяти о войне: соответствующую интерпретацию истории, возведение пантеонов и мемориалов, установление новых праздников и памятных дат. Первый коммунист республики Н.С. Хрущев не только изложил в своих речах идейные установки, касавшиеся роли и места Украины и ее компартии в Великой Отечественной войне, но и заложил фундамент для мемориального увековечивания памяти о войне*.

/* Никита Сергеевич Хрущев (1894—1971) в 1938—марте 1947 и в декабре 1947—1949 занимал пост 1-го секретаря ЦК КП(б) Украины. Одновременно в 1944—47 он был председателем Совнаркома (с 1946 – Совмина) УССР./

По просьбе Хрущева, и с личного разрешения Сталина в Киеве, вскоре после освобождения города, были похоронены герои защиты украинской столицы: генералы Кирпонос и Тупиков (в 1957 году их перезахоронили в Парке славы, спроектированным в качестве ритуального места поклонения Вечному огню и Могиле неизвестного солдата).

Позже в Киеве похоронили и героя его освобождения генерала Ватутина, погибшего весной 1944 года в результате стычки с украинскими националистами (до распада СССР причины смерти командующего 1-м Украинским фронтом не слишком афишировали, а теперь надпись на памятнике «Генералу Ватутину от украинского народа» праворадикалы интерпретируют весьма недвусмысленно)*.

/* Михаил Кирпонос (1892—1941), генерал-полковник, с февраля 1941 командовал Киевским особым военным округом, с июня – Юго-Западным фронтом. Николай Ватутин (1901—1944), с октября 1943 генерал армии и командующий 1-м Украинским фронтом. Скончался 15 апреля 1944./

Осенью 1943 года ко дню освобождения Киева, а потом осенью 1944 года к дате окончательного освобождениня Украины от немцев, в ЦК компартии Украины был составлен масштабный план возведения монументов освободителям. Он включал «пантеон героев Отечественной войны», бюсты генералам, принимавшим участие в освобождении украинских городов, а также памятники воинам-освободителям и героям партизанской войны в населенных пунктах Сумской, Черниговской, Сталинской и Ворошиловградской областей. В Киеве хотели соорудить монумент «Победа», который бы олицетворял «борьбу украинского народа против иноземных захватчиков и помощь российского народа, других народов СССР и Великого Сталина украинскому народу в освобождении территории Советской Украины».

Хотя далеко не все из запланированного тогда осуществили, уже к 1 ноября 1947 года в республике было упорядочено 31.688 братских и 64.670 отдельных могил советских воинов, возведены 2613 памятников, 9861 надгробий, установлены 52.549 могильных знаков. Все эти могилы и памятники со временем были преобразованы в места ритуального поклонения.

В годы войны Хрущев инициировал введение «общенародных национально-государственных праздников украинского народа»: Дня освобождения Киева (6 октября) и дня освобождения Украины (14 ноября), которые государство празднует и поныне. Учредить к этим праздникм специальный нагрудный знак «За освобождение Киева» и медаль «За освобождение Украины» Сталин не разрешил, но достойно внимания то обстоятельство, что только для украинцев сделали исключение, учредив «национальный» орден Богдана Хмельницкого. (Эстонцам, которые просили, по украинскому образцу, учредить орден в честь своего национального героя Лембита, отказали.)

Уже став первым секретарем ЦК КПСС, Хрущев в 1961 году добился для Киева звания города-героя. Это почетное звание учредили в 1945 году и присвоили «за героическую оборону в Великой Отечественной войне» Ленинграду, Севастополю, Сталинграду (Волгограду) и Одессе.

Этот шаг дался Хрущеву не без определенных трудностей, ибо у сталинских маршалов оборона Киева ассоциировалась с крупнейшим за всю войну окружением и поражением Красной Армии, когда в плен попало свыше полумиллиона солдат. Поскольку немцы практически не бомбили Киев и не обстреливали его тяжелой артиллерией, город почти не имел разрушений. Тысячи горожан вышли посмотреть на воинов Вермахта, когда те входили в город, немало киевлян танцевало и пело, радуясь падению сталинского режима. Во многих местах население встречало немецких солдат хлебом-солью, по иронии судьбы одним из таких мест была будущая Площадь Славы. Кстати, неприятное впечатление производило и то, что обороной украинской столицы руководил генерал Андрей Власов, который с осени 1942 года стал считаться «предателем № 1» в сталинской империи.

Москву наградили званием города-героя только во времена Брежнева – в 1965 году. Тогда же, к 20-летию победы, почетное звание крепости-героя получила Брестская крепость. Сам же город Брест, где в первые дни войны произошло несколько антисоветских выступлений, такого поощрения не дождался.

Претензию партии на руководящую роль в обществе существенно подточила катастрофа 1941 года, что и обусловило особую табуированность событий начального периода в официальной культуре памяти о войне. Поэтам Константину Симонову и Евгению Долматовскому еще во время войны отказали в просьбе снять фильм о 1941 годе. Все связанное с этой темой старательно проверяли. Так, осенью 1945 года заместитель уполномоченного Совнаркома СССР по делам сохранения военной тайны остановил печать № 4—5  журнала «Українська литература». После проверки из него изъяли повесть Зиновия Тетерука «Записки военнопленного».

В повести описывались страдания бывшего командира Красной армии, который добровольно сдался в плен и согласился разминировать минные поля. После многочисленных побегов из концлагерей и тринадцати месяцев блужданий по оккупированной территории герой повести перешел линию фронта и вернулся «к своим». Бедой автора стало «слишком правдивое» описание начального периода войны. Сцены добровольной сдачи красноармейцев в плен, либерального отношения немцев к военнопленным-украинцам, которых массово отпускали домой, отсутствие примеров «героической борьбы советского народа и Красной армии с фашистскими захватчиками» и хотя бы намека на партизан – герой повести так и не смог их отыскать – вызвали возмущение цензоров. Они сочли публикацию «серьезной ошибкой редакции и политически вредным произведением».

В послевоенный период катастрофу 1941 года власть скрывала еще более старательно. Например, в 1948 году, просмотрев первую серию фильма «Молодая гвардия», Сталин предложил режиссеру Сергею Герасимову удалить наиболее удачные, по мнению творца, сцены, связанные с провалом партийного подполья и паническим отступлением советских армий. «Отступали, – сказал Сталин, – только на предварительно подготовленные позиции и планомерно».

Эта тема оставалась запретной и после смерти Сталина. Хотя в первой комплексной исторической работе по истории Великой Отечественной войны, написанной в УССР в 1956 году, историк Николай Супруненко и попытался исследовать причины поражений в начале войны, он почти все свел к ошибкам самого Сталина. В книге объемом 27 печатных листов начальному периоду войны были посвящены только 20 страниц (4 %).

Для очевидно катастрофичного 1941 года советские историки нашли удачный эвфемизм – «период временных неудач», и чем дальше, тем охотнее объясняли советские поражения «вероломностью немецкого нападения на миролюбивую советскую страну» и численным перевесом врага.

Идеологические церберы постоянно следили за тем, чтобы великая тайна коммунистического режима не вышла на свет. Например, в начале 1970-х годов Главлит признал «политически незрелым» и запретил печатать стихотворение «Память», в котором поэт от имени солдата-фронтовика говорит, что ему стыдно носить награды, когда он вспоминает о 1941 годе; тогда герой спрашивает себя, кто же виновник в жертвах 1941 года? А после того, как в 1971 году журнал «Витчизна» (№ 11-12) поместил повесть писателя-партизана Юрия Збанацкого «Мы из легенды», дважды герой Советского Союза партизанский генерал Алексей Федоров организовал кампанию по шельмованию автора за то, что Збанацкий отважился поставить под сомнение массовость партизанского движения и описал трудности его становления в 1941 году.

Именно масштабное поражение РККА на начальном этапе войны, а также нелояльность к сталинскому режиму, проявленная значительной частью местного населения, впоследствии стали весомой причиной перманентной гиперболизации партизанской темы в украинской советской историографии. Желание партийных историков убедить в существовании мощного народного сопротивления немецкой оккупации в Украине иногда доходило до «пересола».

Например, в 1957 году вследствие «ошибок в освещении исторических событий и явлений» Главлит не допустил к печати работу «Народная борьба в Украине в годы Великой Отечественной войны», подготовленную АН УССР. Кроме ряда замечаний, связанных с зачислением в «руководители и организаторы партизанской борьбы сомнительных лиц», существенным изъяном был признан точный подсчет разрушения фабрик и заводов, якобы инициированного партизанами. Выходило, что народные мстители вывели из строя более 1600 заводов, фабрик, электростанций и т.д. «Складывается такое впечатление, – отмечали цензоры, будто не гитлеровцы уничтожили промышленность Украины, а партизаны».

И сталинские генералы, и партократы как во время войны, так и после ее окончания относились к партизанам без особого пиетета. Отчасти это объяснялось определенной подозрительностью к ним вследствие длительного пребывания на оккупированной территории, отчасти – пренебрежительным отношением к «народным мстителям» как к полубандитам, в чьих отрядах господствует дух «партизанщины» – своеобразный антипод армейской и партийной дисциплины. За свою «гламуризацию» партизанское движение опять-таки должно благодарить Хрущева, который стремился усилить украинский советский патриотизм и одновременно искал поддержки республиканской партийной элиты, вожаками которой стали представители партизанских кланов.

Общими усилиями украинской власти и «творческой интеллигенции» партизанская тема переросла в настоящий миф о «всенародной борьбе в тылу немецких армий на оккупированной территории Украины». Мемуары и романы участников партизанского движения в Украине – Сидора Ковпака, Алексея Федорова, Петра Вершигоры и других, появившиеся уже в первые послевоенные годы, переиздавались в республике большими тиражами.

Одновременно неуклонно росла численность украинских партизан. Цифра в 220 тысяч участников партизанского движения, которую Хрущев огласил на XVI съезде компартии Украины (январь 1949 г.), вскоре перестала удовлетворять новых руководителей, так как в сравнении с Беларусью, где партизан насчитали вдвое больше, республика представала в невыгодном свете. Накануне 20-й годовщины Победы киевский филиал Весоюзного института истории партии начал собирать в областях сведения об участии граждан Украины в партизанском движении и подполье. Однако сведения, полученные из областных архивов, вызвали в Киеве беспокойство. Например, в Запорожской области сумели отыскать только 337 партизан и 44 подпольщика, а также 285 лиц, помогавших им в годы войны. Директор института Иван Назаренко не смог скрыть разочарования и раздраженно написал на документе: «Неужели было так?»

В Запорожье послали сотрудника института, который «объяснил задание ЦК» местному руководству. Пересчитали и… нашли еще 192.056 участников (!) «всенародной борьбы 1941 года», многие из которых, как утверждалось, позже стали партизанами и подпольщиками. Благодаря такой алхимии была выведена новая, абсолютно фантастическая цифра: 501 тысяча украинских партизан и 100 тысяч подпольщиков!

Умножая число украинских партизан, власть одновременно стремилась не акцентировать внимание на их национальным составе, поскольку этнических украинцев среди партизан было пропорционально намного меньше, чем в республике. Украинцы, составлявшие 72 % населения УССР, даже на завершающем этапе войны в партизанских отрядах редко дотягивали до 50 % общей численности. Например, в соединении Николая Попудренко было 43 % русских, 41 % украинцев и 10 % беларусов. В соединениях Сидора Ковпака и Федора Ушакова украинцы своей численностью тоже уступали русским. Соответственно, и крестьян, из которых на 2/3 состояло население Украины, в партизанских отрядах было не более 50 %.

Затушевывание национального момента стало типичным проявлением псевдоинтернационалистской идеологической концепции «дружбы народов», предназначенной формировать единую советскую идентичность, которую начали создавать в СССР еще в 1930-е. Характерный случай произошел в годы войны с кинорежиссером Александром Довженко. В 1942 году он передал в редакцию московского журнала «Знамя» повесть «Победа», в которой рассказывалось о героических действиях одной воинской части, почти целиком состоявшей из украинцев. Обратив внимание на полную оккупацию УССР и значительное сокращение числа украинцев в РККА, Довженко, видимо, хотел поднять боевой дух миллионам сограждан. Но тогдашний руководитель отдела агитации и пропаганды ЦК ВКП(б) Георгий Александров раскритиковал произведение «за искусственный отрыв борьбы украинского народа от русского и других народов СССР» и запретил его «как политически ошибочное и вредное».

После войны был сформирован величественный миф о «дружбе народов СССР как одной из слагаемых победы». По числу публикаций этот сюжет не имел себе равных. В границах одной только темы «партийное руководство укреплением дружбы народов и сотрудничеством советских народов в период Великой Отечественной войны» за 40 послевоенных лет увидели свет 90 монографий и брошюр, 210 историко-партийных и общеисторических публикаций. Над созданием этого мифа работали целые институты.

Например, в Институте истории Украины, кроме отдела Великой Отечественной войны, существовал еще и специальный отдел дружбы народов. Благодаря их «плодотворной работе», вплоть до 1991 года так и не удалось точно определить, сколько же украинцев было в рядах Красной армии на разных этапах войны; каким был национальный состав советских фронтов, сражавшихся в Украине; сколько граждан УССР было в генеральском и офицерском корпусах, не говоря уже об этническом контексте людских потерь, плена, коллаборации.

Еще один аспект проблемы заключался в желании старых коммунистических историков избежать рассмотрения «несвоевременных вопросов». Привыкшие к идеологической конъюктуре, они руководствовались тезисом, что истина, которая не соответствует партийным интересам, никому не нужна или «несвоевременна». Когда в 1994 году автору довелось защищать диссертацию «Национальные проблемы в Красной армии в годы освобождения Украины от немецко-фашистских захватчиков», один из таких ученых, доктор исторических наук Иван Хмель, возмущенный отсутствием в тексте термина «Великая Отечественная война», призвал молодых исследователей: «Дайте нам сначала умереть, а уже потом пишите, как вам захочется».

Табуированной являлась также проблема межнациональных отношений и национальных меньшинств в годы войны. Депортации крымских татар и немцев Украины, украинско-польская резня на Волыни оставались тайной за семью печатями, – впрочем, как и трагедия Холокоста. Вообще, вытеснение памяти о катастрофе еврейства было весьма заметным моментом официальной истории войны. Только в 1966 году увидел свет роман киевского писателя Анатолия Кузнецова «Бабий Яр», который освящал эту тему, но вскоре его запретили, и автору пришлось эмигрировать.

Не в последнюю очередь такое замалчивание было вызвано нежеланием власти признавать евреев главной жертвой нацистской оккупации. Не в последнюю очередь потому, что это могло, по мнению партийных идеологов, принизить миф Великой Отечественной войны, оживив в сознании масс давние антисемитские стереотипы о «советах как еврейской власти», тем более что нацистская пропаганда упорно насаждала представление о «жидобольшевизме», от которого немцы, дескать, пришли освободить украинцев.

Поэтому власть предпочитала называть многочисленные захоронения евреев могилами «мирных советских граждан – жертв гитлеровского оккупационного режима» В принятом в 1945 году постановлении Совнаркома УССР об установлени монумента в память о жертвах Бабьего Яра нет ни слова о евреях, а когда в 1976 году памятник наконец возвели, национальная принадлежность ста тысяч убитых вообще не упоминалась. Только во времена перестройки и гласности о Холокосте заговорили во весь голос. Тогда же выяснилось, что в одной могиле с евреями в Бабьем Яре лежат сотни украинских националистов, расстрелянных немцами.

Особеенность украинской исторической памяти войны была в том, что она с самого начала двоилась: на официально-советскую и скрыто-националистическую. Национально-освободительное движение, которое за время немецкой оккупации охватило западные области Украины и достигло апогея после возвращения сталинского режима, создало за годы войны целую систему мифов с собственными героями и символами, пантеонами и праздниками, основанную на идее жертвенной борьбы украинского народа «против двух империализмов – сталинского и гитлеровского – за независимое украинское государство». Недаром советская власть, едва вернувшись в Украину, сразу позаботилась об уничтожении всего, что напоминало об этой борьбе. Например, тот же Хрущев предложил превратить курганы, которые насыпали своим героям украинские повстанцы, в памятники советским солдатам, сбивая для этого с могил кресты и трезубцы и монтируя вместо них пирамидки с красными звездами.

Тема врагов и предателей занимала особое место в украинском советским мифе. Впрочем, если советская историография и акцентировала внимание на чем-то национальном, так это были «национальные враги». К ним, кроме собственно стран-агрессоров (гитлеровской Германии и ее сателлитов), были отнесены все национальные движения времен Второй мировой войны, имевшие отчетливо антиимперский, антисоветский характер и выдвигавшие лозунг развития своих наций вне границ сталинской империи.

Не анализируя политико-идеологических причин распространения в годы войны влияния украинского национализма, советская историография подавала это масштабное народное движение как действия жалкой горстки предателей родины, коллаборантов и уголовников.

В течение почти 50 лет коммунистическая пропаганда с подачи партийного функционера Д.З. Мануильского формировала в Украине образ «украинско-немецкого буржуазного националиста, помогавшего фашистам» (далеко не случайно в советской Украине правительственная премия для историков была названа в честь этого партийного приспособленца и профессионального фальсификатора истории)*.

/* Дмитрий Мануильский (1883—1959) – крупный функционер ВКП(б) и КП(б)У. Член ЦК ВКП(б) в 1923—1939. С 1923 работал в аппарате Коминтерна, в 1928—43 был секретарем его Исполкома. В 1944—53 зам. пред. Совмина и министр иностранных дел УССР. С 1953 на пенсии./

Деятельность Организации украинских националистов (ОУН) и созданной при ее участии Украинской повстанческой армии (УПА) других характеристик, кроме «антинародная, кровавая, преступная», не имели. Придуманные в советской публицистике штампы типа «желто-голубые вурдалаки», «штатные иуды», «отмеченные печатью проклятия», «союз трезубца и свастики» и т.п. стремились заклеймить и покрыть вечным позором украинское освободительное движение.

Ужасающие и кровавые страницы длительной борьбы сталинской империи с этим движением, сведения о сотнях тысяч убитых, замученных, депортированных должны были навеки остаться засекреченными. Не случайно информация о плане Сталина депортировать в Сибирь и Казахстан всех (!) украинцев за нелояльность, которая впервые прозвучала в секретном докладе Хрущева на ХХ съезде КПСС, так и осталась без соответствующего анализа и комментариев.

«Священная корова» коммунистической идеологии

/* «Священными коровами» принято называть темы, запретные для критики. – Прим. ред./

Хотя культ памяти войны зародился еще в сталинские времена, тогда он не приобрел настоящего распространения. Сталин использовал память войны исключительно для распространения культа своего собственного военно-политического «гения». Он не имел нужды ни в развертывании в обществе дискуссий вокруг ошибок начального этапа немецко-советской войны, ни в сравнении с популярными полководцами и героями Великой Отечественной. Поэтому до самой смерти тирана войну в Советском Союзе активно не эксплуатировали ни литература, ни кинематограф, ни наука. Например, уже в 1949 году была распущена специальная Комиссия по изучению Отечественной войны, созданная в 1942 году при АН УССР, а выставку-музей «Партизаны Украины в Великой Отечественной войне», занимавшуюся сбором документов и воспоминаний, – закрыли.

Что касается праздника победы, то с ним сначала тоже не складывалось. Как известно, союзники первыми подписали капитуляцию с немцами – 7 мая 1945 года в штаб-квартире генерала Эйзэнхауэра. И только на следующий день аналогичный акт был составлен в советской ставке в Берлин-Карлсгоф в присутствии маршала Жукова. Сталин приказал отмечать 9 мая как «день победы советского народа», но уже в 1948 году его лишили статуса выходного.

Пик создания мифа войны пришелся на брежневский период, когда после «оттепели» к власти пришли неосталинисты – ветераны Великой Отечественной, которые заправляли политической жизнью страны на протяжении 1970 – 1980-х годов. Именно в период «застоя» память о войне превратилась в настоящий культ. В качестве способа поддержания и легитимизации мифа о преимуществе коммунистической системы «Великая Отечественная война» потеснила даже «Великую Октябрьскую Социалистическую революцию».

Основанное на героике войны воспитание у молодежи советского патриотизма сопровождали молчаливый скептицизм живых свидетелей ее реалий и почти полная блокада от «враждебных информационных влияний». Постепенно, под давлением могучей пропагандистской машины, общество оказалось в плену этого завершенного мифа. Активными соучастниками и одновременно инструментом фальсификации volens nolens сделались советские ветераны, которые вместе с возвращением в 1965 году праздника «Великой Победы» возродили подзабытую с времен развенчания «культа личности» традицию носить ордена и медали. Ветераны, которых во времена Хрущева общество совсем забыло, ощутили эйфорию от мощной дозы подчеркнутого почета и общественного признания. Но в конечном итоге само общество заплатило за эту кажущуюся и искусственную «реабилитацию памяти» еще более жестоким запретом на правду.

Хотя к моменту распада СССР ни одна другая историческая тема не могла сравниться с темой Великой Отечественной войны числом публикаций – около 20 тысяч библиографических позиций общим тиражом в один миллиард экземпляров (!), – среди этих гор печатной продукции напрасно было бы искать хоть что-то о горькой правде войны. Любые попытки отхода от официальной интерпретации наказывались. Исследователи, напуганные перспективой сесть в лужу вследствие «утраты политической бдительности», как черт ладана боялись любых «новаторских» публикаций на тему войны.

Наиболее наглядно мощь монументального советского мифа войны продемонстрировали события эпохи перестройки. Преобразования, происходившие в стране, по мнению их инициаторов, не должны были затронуть основы советского строя, и особенно его базовые мифы. Критика сталинизма и тоталитаризма была разрешена, но без покушения на интеграционные ценности советской истории. Достаточно сказать, что 21 декабря 1988 года, на пике горбачевской гласности, когда страницы советской пресы переполняли сенсационные материалы о так называемых «белых пятнах» отечественной истории, Главлит СССР постановил внести существенные дополнения в наличный «Перечень сведений, запрещенных для открытой публикации». Согласно с этим документом, к числу секретных были отнесены практически все теневые и неприглядные страницы из истории войны – о потерях личного состава, оценки морально-психологического состояния советских армий (материалы особых отделов и судебно-следственных органов), деятельность заградотрядов и штрафных батальонов и т.д.

Исследователи, которым довелось работать тогда в архиве Минобороны СССР в подмосковном Подольске, хорошо помнят толстенные фолианты со старательно расписанными многочисленными запретами на использование тамошних документов. Прежде всего, невозможно было использовать те, что могли хоть немного «дискредитировать Красную армию». Характерный пример: работники архива удалили из тетради одного исследователя выписки о том, что закарпатские украинцы, которых мобилизовали полевые военкоматы, шли на сборный пункт босиком по снегу. Именно в этом факте (разве армия не имела сапог?!), а не в незаконностии такой «добровольной» мобилизации граждан другого государства, архивные работники увидели «дискредитационный момент».

Понятно, что не исследовав все эти вопросы, нельзя было даже мечтать о создании сколько-нибудь научной картины прошедшей войны. Однако об этом в Советском Союзе, вопреки всей перестройке и гласности, речь не шла. Наоборот: увидев разрушение немалого числа советских мифов и кардинальные сдвиги в сознании общества, которые оно вызвало, функционеры КПСС делали отчаянные попытки сохранить одну из самых сильных идеологических фортеций – миф о «Великой Отечественной войне». Логика была простая. На фоне шквала обличительных материалов о преступлениях коммунистической системы «великая победа партии и народа в Великой Отечественной войне Советского Союза» казалась им едва ли не единственным аргументом в пользу старой идеологии и системы власти.

Украинская компартия была в те времена одним из самых ретроградных отрядов КПСС, без малейшего намека на демократизацию. Более того, ощущая опасные ветры перемен, украинские коммунисты стремились уберечься от каких-либо возможных перемен, законсервировав свой статус-кво. Еще в 1985 году, в самом начале перестройки, директор Института истории Украины Юрий Кандуфор и заведующий отделом «Великой Отечественной войны» бывший партизан Всеволод Клоков выступили в «Вестнике АН УССР» с программной методологической статьей. В ней они, обосновывали тезис о том, что история Украинской ССР военного времени должна остаться «неотъемлемой частью истории СССР, а выделение национального сюжета – в противовес положению о непрерывности и взаимозависимости исторического процесса развития каждой республики Советского Союза – в целом было бы ошибочным».

Однако демократизация и гласность сыграли решающую роль в активизации исторической памяти в национальных республиках, в частности в Украине. После отмены в 1987 году печально известной статьи 58/10-11 (об «антисоветской деятельности»), а в 1990-м – 6-й статьи Конституции СССР (о ведущей и направляющей роли компартии) в стране возникли сотни новых альтернативных изданий, в том числе антисоветских. Поток неподконтрольной информации, в том числе о недавнем прошлом, произвел настоящий переворот в политическом и историческом сознании общества. Чем острее становилась политическая борьба между коммунистами и демократами, тем чаще в этом противостоянии звучала тема Второй мировой войны. Особую роль здесь сыграли те публицисты, журналисты, писатели и историки, которые откликнулись на вызов времени.

Две основные тенденции определяли украинскую специфику того периода. Во-первых, главное внимание начали уделять месту Украины и украинцев в войне. Сначала эту тему затрагивали исключительно в контексте критики сталинизма, но постепенно она вписалась в круг «незалежницких» тенденций, нараставших в стране. Например, публикации о создании в 1944 году по приказу Сталина Наркомата обороны УССР напомнили общественности об эфемерном и фиктивном статусе украинской советской республики, а также были созвучны призывам определенных политических сил о необходимости формирования собственных республиканских вооруженных сил.

Во-вторых, «архивная революция» – выведение из спецхранов значительного массива ранее засекреченных документов – дала возможность заглянуть в эти «икс-файлы» и увидеть совсем другую картину прошедшей войны, что существенно способствовало девальвации старых советских мифов.

Например, тезис об «авангардной роли коммунистов во всенародной борьбе на оккупированной территории» лопнул как мыльный пузырь, когда выяснилось, что почти четверть прежних членов КПУ – 142.134 человека – остались на захваченной врагом территории, а большинство из них – 113.890 человек (80,1 %) – спокойно пережили немецкую оккупацию. В одном только пролетарском Ворошиловграде (ныне Донецк) по состоянию на 15 апреля 1943 года легально, после регистрации в гестапо, проживали 750 бывших коммунистов и 350 комсомольцев.

Когда речь идет о разрушении советской модели истории, нельзя обойти еще одну чрезвычайно важную тему – начало Второй мировой войны, 1939—40 годы. Советские идеологи засекречивали его не меньше, чем события 1941 года, и это не случайно. Этот период в СССР традиционно рассматривали как предвоенный – канун «Великой Отечественной войны», когда миролюбивый СССР во враждебном капиталистическим окружении готовился к будущим грозным испытаниям. С этой целью он наращивал военно-экономическую мощь и усиливал свои западные границы в «освободительных походах» Красной армии в Западную Украину и Западную Беларусь, Северную Буковину, Бесарабию, Прибалтику и Финляндию.

Умышленное перенесение акцента на советско-немецкую войну нарушало цельность исторического процесса, зато удачно вписывалось в политико-идеологический контекст советского мифотворчества. Оно имело целью спрятать очевидную причастность сталинского режима к развязыванию Второй мировой войны, которая к июню 1941 года имела явно захватнический, несправедливый и империалистический характер, при непосредственном участии в ней СССР. (не случайно во времена Брежнева название «Вторая мировая война» начали писать полностью со строчных букв, зато в названии «Великая Отечественная война» два слова – с заглавной).

Сконструированная советскими идеологами историческая схема мгновенно утратила бы привлекателность, если бы из «сталинского шкафа» вытащили старательно спрятанный «скелет»: документы о тайном соглашении 1939 года между Сталиным и Гитлером, касавшиеся раздела Европы. Вполне сознавая этот факт, советское руководство не только времен сталинизма или брежневизма, но и эпохи горбачевской гласности старательно прятало эти материалы, определяющие для понимания механизма возникновения войны в Европе. Поднять занавес над тайной пакта Риббентропа-Молотова не собирался и Горбачев. Оригиналы секретных протоколов, подтверждавшие существование такого заговора, общественность увидела уже в независимой России.

События конца 1930-х годов историки начали рассматривать совсем в другом ракурсе: два тирана – Гитлер и Сталин, – преступно сговорившись, фактически разожгли в Европе пожар войны, превратившейся в мировую. Ни советское подталкивание нацистов к агрессии, ни агрессивные действия самого СССР в начале Второй мировой войны вовсе не были вынужденными оборонными мерами. Их определила сама природа коммунистического режима, который всегда с готовностью использовал периоды политической нестабильности для того, чтобы расширить «фронт социализма».

Помимо «дружбы с Гитлером», история довоенного периода полна и других политически неудобных для советской пропаганды сюжетов. К ним принадлежало и сотрудничество рейхсвера с Красной армией в 1920-х – начале 1930-х гг., и боевое взаимодействие Вермахта и Красной армии во время разгрома Польши в 1939 году. Совсем не вписывались в картину «триумфального шествия» советской власти в присоединенных западных регионах массовые репрессии и депортации политическо неблагонадежных элементов, охватившие до миллиона человек. В мясорубку сталинских репрессий попали и 22 тысячи польских пленных офицеров, убитых в советских тюрьмах: палачи НКВД в кожаных передниках ночью убивали выстрелами в затылок поляков, связанных колючей проволокой, а потом сбросали трупы в тайные могилы. Символом этой трагедии стала Катынь – лесной массив под Смоленском. Документы об этом преступлении сталинизма против человечества были старательно спрятаны и увидели свет только в 1996 году.

Наконец, совсем не праздничный вид имела война с Финляндией (30 ноября 1939 – 13 марта 1940 гг.), которую СССР развязал после провокации советских спецслужб в пограничном городке Майнила – почти аналогичной провокации нацистов в Гляйвице накануне вторжения в Польшу. Международное сообщество справедливо расценило «Зимнюю войну» как агрессию, и когда советская авиация разбомбила 20 финских городов (при этом погибли или были ранены почти 3000 штатских лиц), СССР с позором исключили из Лиги Наций.

Довольно противоречивой и целиком отличной от советской схемы оказалась так называемая «освободительная миссия Красной армии в Европе». События финального периода войны, когда одновременно с освобождением от нацизма сталинские войска и спецслужбы совершали масштабные преступления. Например, уничтожали вооруженную оппозицию и депортировали потенциально нелояльные социальные и национальные группы населения (типа немцев Центрально-Восточной Европы).

Коммунистический миф войны, подтачиваемый изнутри альтернативными историками и публицистами, одновременно разрушался и извне, под давлением другой тенденции, откровенно антисоветской и националистической, прямо связанной с темой ОУН-УПА. В Западной Украине, как и в республиках Балтии, Красную армию публично винили в оккупации. В феврале 1990 года перед зданием Верховного Совета в Киеве правые политические объединения и партии устроили несанкционированный митинг, участники которого называли советскую армию оккупационной («воспитывает в своих рядах манкуртов»), и призвали создать собственные украинские вооруженные силы, ссылаясь на опыт Украинской повстанческой армии времен Второй мировой войны.

Особую роль в популяризации ОУН-УПА сыграла украинская диаспора, откуда, заполняя информационный вакуум, в страну хлынули эмиграционные издания, написанные преимущественно во времена «холодной войны». Правда, среди потока этой литературы были и вполне академические работы – например, книга канадского профессора украинского происхождения Ореста Субтельного, где история Второй мировой войны подавалась в необычном «украиноцентричном ракурсе». Она вышла в Киеве уже в первый год украинской независимости и, ввиду отсутствия новейшей концепции украинской истории, несколько лет была едва ли не единственным пособием для студентов и школьников Украины.

Заполнение «белых пятен» украинской истории вызвало, наконец, существенные трансформации в общественном сознании и подорвало доверие к коммунистическому режиму. Динамика изменений политических настроений: от критики сталинизма – к критике советской системы в целом и далее – к осознанию идеи независимой Украины произошло весьма стремительно и неожиданно для власти.

Зато вполне предсказумо возрастала популярность темы ОУН-УПА. На западе Украины многочисленные митинги с призывами возродить национальную символику и признать Украинскую повстанческую армию участницей Второй мировой войны начались еще во времена перестройки. В Киеве на площади Октябрьской революции (будущем майдане Незалежности) резво торговали националистической литературой, флажками, значками с символикой ОУН и УПА. О том, что в обществе назревает раскол, красноречиво свидетельствовало резкое обострение в конце 1980-х гг. споров относительно ОУН и УПА.

Сознавая взрывоопасность этого процесса, КПУ сделала ряд легальных и нелегальных попыток дать отпор «антисоветской и бандеровской пропаганде». Обкомам было приказано обеспечить публикацию контрпагандистских статей в прессе, выступления ученых на телевидении и, несмотря на дефицит бумаги, издать серию книг «Правда про ОУН-УПА», «Книга памяти жертв ОУН-УПА», сборник рассказов «Совесть», разоблачавший бандеровцев и т.д.

Война мифов в независимой Украине

Провозглашение в августе 1991 года независимости Украины не сняло с повестки дня проблему ОУН-УПА, наоборот, ее обсуждение переросло в открытое политическое противостояние. Камнем преткновения остался вопрос об официальном признании ОУН и УПА. В обществе развернулась дискуссия о том, чья борьба была определяющей в истории борьбы за украинскую державность – тех украинцев, что воевали под красными флагами, или тех, кого вдохновляли на борьбу желто-голубые.

Полярность оценок отражалась во взаимных лексических штампах: советских ветеранов клеймили как «оккупантов», «потерянное поколение», «врагов украинской независимости»; участников движения ОУН-УПА – как «коллаборантов», «предателей украинского народа», «фашистских прислужников». В 1992 году, накануне и во время празднования 50-летия создания УПА, несколько западноукраинских областных и районных советов обратились к Верховной Раде с просьбой официально признать участников национально-освободительной борьбы 1920—50-х годов. В ответ руководство Союза ветеранов Украины прислало в Верховную Раду серию протестных писем против «бандеризации Украины».

Несогласие господствует и в самом ветеранском движении. Откровенно прокоммунистическая ориентация руководства Союза ветеранов Украины, для которого борьба за память о войне означает борьбу за коммунистические ценности и воссоздание чего-то вроде нового СССР, вызвала раскол. В октябре 1996 года в Киеве состоялся учредительный съезд Всеукраинского объединения ветеранов Второй мировой войны, на котором было заявлено о желании «отмежеваться от проимперских действий и намерений возродить Советский Союз ветеранской организации, которую возглавляет товарищ Герасимов», а также «объединить усилия всех ветеранов, которые исповедуют и поддерживают Конституцию Украины и ее независимость и тем самым способствуют консолидации украинского общества».

В целом, для современной Украины, которая декларирует верность демократическим принципам, характерна плюралистичная историография. Правда, здесь также ощущается поляризация не столько научных идей, сколько политических позиций.

С одной стороны, очевидны попытки перемоделировать с точки зрения «украиноцентризма» старую советскую схему «Великой Отечественной войны» и даже ее базовый миф. Скажем, в учебнике для старшеклассников и абитуриентов «История Украины» (Киев, 1999) его авторы А. Чайковский и В. Шевченко утверждают, что «народ назвал войну Великой Отечественной войною, ибо защищал в ней свое отечество – Украину». Мифической можно считать и трактовку выхода УССР на международную арену (то есть вступление в ООН, что произошло в первую очередь благодаря кулуарным играм Сталина, а не в результате «признания вклада украинского народа в борьбу с фашизмом»).

С другой стороны, такому подходу противостоит интегральная националистическая концепция, сторонники которой стремятся выбросить из памяти войны все советское, заменив его героикой ОУН и УПА.

Сторонники промежуточной модели пытаются умиротворить правых и левых, акцентируя внимание на «героизме и жертвенности» всех украинцев, сражавшихся с немецкими захватчиками в годы войны и в Красной армии, и в УПА, в результате чего в исторической перспективе появилась возможность создать независимую Украину. Таким обазом, на смену старому советскому мифу войны пришли новые постсоветские и националистические мифы.

Игра на двух полях исторической памяти стала привычным делом для украинских «людей власти», которые одинаково воздавали должное и националистическим, и советским юбилеям и датам. Более того, власть научилась применять эти праздники к своим конъюнктурным интересам. Скажем, отмечая годовщину провозглашения Карпатской Украины (ЗУНР), президент Леонид Кучма присвоил звание Героя Украины ее первому президенту Августину Волошину, погибшему в 1945 году в застенках московского НКВД. Одновременно такое же звание получил и руководитель Союза ветеранов генерал Иван Герасимов.

Кроме того, Кучма утвердил новый праздник – День партизанской славы, вопреки советской традиции не разделять воинов Красной армии и партизан. В данном случае празднование в современной Украине 22 сентября Дня партизанской славы стало очередной уступкой левому электорату, ведь оно де-факто противопоставляет советских партизан повстанцам УПА, отмечающим «свой день» на три недели позже. Тогдашний президент позаботился и о подпольщиках. 18 февраля 2002 года он отдал распоряжение «О праздновании 60-летия создания подпольной молодежной организации «Молодая гвардия» и лично принял участие в торжестве. А 60-летие УПА, которое на уровне общественных организаций праздновали в том же 2002 году, проигнорировал.

Во времена второго президентского срока и особенно после «кассетного скандала» режим Кучмы оказался в международной изоляции*. Это обстоятельство значительно способствовало усилению ориентации высшей власти Украины на Россию. Акцент на темах российско-украинского боевого братства в годы войны, а также общего советского прошлого стал обычным делом. Возрождение в Украине прежнего Дня советской армии, 23 февраля, который в новой глянцевой обертке оказался Днем защитника Отечества, наблюдатели расценили не только как внутриполитическую рекламную акцию к президентским выборам 1999 года, но и как жест, обращенный к северному соседу. Кульминацией этой политики стал приезд в Киев осенью 2004 года российского президента Владимира Путина на празднование 60-летия освобождения Украины от немецко-фашистских захватчиков – в самый разгар президентских выборов.

/* Имеется в виду оглашение магнитофонных записей разговоров Кучмы с высшими чинами МВД и Службы безопасности, в ходе которых он требовал «нейтрализации» журналиста Гонгадзе. Как известно, вскоре Гонгадзе похитили и убили. – Прим. ред./

Но, вопреки всем своим стараниям, сторонники советских мифов проиграли битву за историческую память нового поколения. Еще на заре независимости, стараниями тогдашнего Министерства образования из программ и учебников для средней и высшей школы были выброшены старые советские схемы, также была узаконена тема ОУН-УПА. Следует отметить, что именно на тех учебниках воспитана целая генерация участников Оранжевой революции.

Одним из главных слагаемых украинской модели Второй мировой войны стал перенос акцента с 22 июня 1941 года на 17 сентября 1939 – день вступления СССР (и Украины) во Вторую мировую войну. Этому периоду придается значительное внимание и при освещении проблемы присоединения западноукраинских земель, и в осуждении жестокой советизации этого края, массовых репрессий против мирного населения. Сталин и Гитлер подаются в одной связке: как тоталитарные диктаторы, равно ответственные за разжигание войны. В большинстве учебников для средней и высшей школы название «Великая Отечественная война» заменено нейтральными и менее эмоциональными – «Вторая мировая» или «немецко-советская» война.

Отход от советской модели памяти о войне наблюдается и в замене старых героев-символов новыми. Классические советские герои – Николай Гастелло, Александр Матросов, Зоя Космодемьянская, 28 героев-панфиловцев и прочие – на страницах украинских учебников уступили место героям национально-освободительной борьбы. (Некоторые – как «легендарный советский разведчик» Николай Кузнецов, убитый за то, что провоцировал немецкие репрессии против украинских националистов в Ровно, – превратились в антигероев.) Во многих школьных учебниках помещены портреты командующего УПА Романа Шухевича и лидера ОУН Степана Бандеры.

В контексте исторической памяти о войне нельзя обойти связанную с ней тему сталинщины. Коллективная и индивидуальная память украинцев тесно связывает со Сталиным голодомор 1933 года. Многие историки называют людские потери, которые принес Украине сталинский режим, большими, чем ее жертвы во Второй мировой войне. В отличие от России, где деятельность Сталина позитивно оценивает почти половина населения, в Украине роль «творца великой Победы», которая приписывалась «вождю народов», не добавляет ему веса. Достаточно вспомнить, какой взрыв возмущения вызвало в Украине известие о том, что правительство Крыма хочет в честь 60-летия Ялтинской конференции на деньги российских бизнесменов поставить в Ливадии памятник «Большой тройке» работы одиозного московского скульптора Зураба Церетели. Одна только мысль о том, что в стране может появиться памятник Сталину, показалась украинцем кощунственной.

Политический и цивилизационный раскол украинского общества, в частности в вопросе памяти о войне, очередной раз продемонстрировали прошлые президентские выборы. Манипулируя настроениями русифицированного востока, проправительственные силы для дискредитации избирательного блока «Наша Украина» изобрели ярлык «нашизм» и прибегли к использованию соответствующей символики. На улицах Донецка были развешаны плакаты с портретом Ющенко в эсэсовской форме, а видеоклип с кадрами Великой Отечественной и песней Иосифа Кобзона предрекал Украине гражданскую войну в случае победы Ющенко. В свою очередь, «Наша Украина» в своем рекламном ролике обещала очистить Украину от бандитов, как ее очистили от фашистских полчищ наши деды и отцы.

Но, вопреки прогнозам, раздела нации на «бандеровцев» и «красных» не произошло. По метафорическому выражению Збигнева Бжезинского, на Майдане Незалежности «национализм обнялся с демократией». Майдан объединил всех сторонников независимой и демократической Украины. В своей инаугурационной речи президент Ющенко поставил в один смысловой контекст ГУЛАГ и Аушвиц (Освенцим), Голодомор и Холокост, равнозначно осудив преступления как сталинского, так и гитлеровского режимов.

С победой «оранжевой революции» на повестку дня встал вопрос о национальном примирении, по крайней мере, на исторической почве. Камнем преткновения здесь и впредь остается проблема признания ОУН-УПА. Понятно, что умиротворить ветеранов УПА и Красной армии одни только президентские указы вряд ли способны. Празднование 60-летия победы в 2005 году показало, насколько сложным будет путь общества к согласию.

Но у нас нет иного пути, кроме пересмотра замшелых концепций и создания собственного видения украинской истории. Хватит уже смотреть на свое прошлое московскими глазами.

Автор: Владислав Гриневич

Источник: альманах “Деды”, выпуск 3

One thought on “Миф войны и война мифов

  1. Сергей

    Ворошиловград ныне как и когда то – Луганск, если я не ошибаюсь.