Інстытут беларускай гісторыі і культуры

Кто такие белорусы – дети эпохи Брежнева или наследники Витовта?

BielarusЧто такое белорусская идентичность? Она, как утверждают русские националисты, региональный вариант российской? Часть пресловутого «русскаго мiра»? Или что-то другое, что-то оригинальное? Чем отличаются люди, живущие, допустим, в Полоцке, от людей, живущих в Нижнем Новгороде? Чем белорусы могут обосновать свой суверенитет, помимо международных договоров, которые, как мы видим, расторгаются в один момент?
Может быть, белорусский язык?

Пяти минут изучения нынешних белорусских медиа вполне достаточно, чтобы понять: белорусский язык в республике фактически не используется. Дома, в магазине, в социальных сетях, в метро, на улицах от белорусского остался акцент – характерное «дз», «чы», «оу» – и пара-тройка слов. Белорусы говорят на русском с белорусским акцентом, уже почти забыв родную речь. Хуже того, за исключением образованного меньшинства и политических активистов, белорусы не сожалеют об утрате национального языка и не предпринимают никаких усилий, чтобы его возродить. Хотя бы для семейного, бытового общения.

Филологи, правда, открывают курсы белорусского для детей и взрослых. Как говорят, на лекциях у них часто бывают аншлаги. Но опять же, самоотверженные усилия частных лиц пока не в силах ни переломить ситуацию, ни ее заморозить. В подавляющем большинстве белорусы думают по-русски, и, как следствие, в ближайшем будущем у них не получится отделить себя от россиян, указывая на языковую разницу.

ххх

Может быть, белорусская идентичность строится на вероисповедании? Ирландцы ведь тоже утратили когда-то, под давлением Британской империи, свой родной язык – гэльский – и говорят теперь на английском. Что нисколько не мешало им называть себя ирландцами и воевать с англичанами за независимость. Англичане – протестанты, ирландцы – католики. Этого вполне достаточно для борьбы за суверенитет. Да, в Белоруссии, по разным оценкам, от пятнадцати до двадцати процентов населения исповедуют католичество. В Минске архикафедральный костел Девы Марии, в котором службы идут, кстати, на белорусском языке, расположен в историческом центре и всегда полон. Но пятнадцать и даже двадцать процентов – это мало. Православных, со всеми оговорками, все равно в разы больше. Следовательно, и вероисповедание не отделяет белорусов от россиян.

Уникальное прошлое? У белорусов действительно богатая история. Опираясь на нее, пожалуй, можно было бы сформировать идентичность, отличную от российской. Проблема в том, что последние два с половиной десятилетия в официальных белорусских СМИ акцент делался на советском периоде. Который, как не трудно догадаться, легко и непринужденно объединяет белорусов с россиянами. Так же, кстати, слабо понимающими, каким был мир до начала Великой Отечественной войны.
В отличие от языка, который, наверно, будет довольно трудно ввести в повсеместный оборот, память об условном князе Витовте могла бы стать основой для белорусской идеи. Но поскольку нынешним властям недосуг, белорусов, отождествляющих себя с легендарными средневековыми фигурами, совсем мало.

ххх

Может быть, белорусская идентичность опирается на особенности экономического уклада страны? Это было бы возможно, если бы у Белоруссии была современная, диверсифицированная экономика. Если бы она была, допустим, лидером в какой-нибудь из отраслей IT-индустрии. Или – плохой вариант – если бы Белоруссия жила согласно принципам чучхе/джамахерии/домостроя. Отличия в организации экономической жизни можно было бы заложить в фундамент национального мифа, чтобы отделить себя от россиян, способных только воевать и добывать нефть.

Отчасти это уже работает. Ухоженные белорусские поля и фермы на фоне заброшенных российских – сильный, устойчивый мем. С другой стороны, разница между действительно запущенной Смоленской губернией и, предположим, относительно успешным Краснодарским краем, с его естественным акцентом на сельском хозяйстве, – разве это не о том же самом?

На поверку экономические отличия могут оказаться не такими уж явными. Особенно учитывая склонность руководства обеих стран к ручному управлению и привычке презирать законы экономики во имя идеи.

Отдельно следует упомянуть спорт: как говорят сами белорусы, акцент государственной пропаганды на достижениях белорусских спортсменов такой сильный, что возникает впечатление, будто это и есть национальная белорусская идея. Белоруссия как страна, переигравшая весь мир в хоккей на льду. Или в теннис. Пусть так, пусть минское «Динамо» и в самом деле переиграет весь мир – чем его победы будут принципиально отличаться от побед любого регионального клуба России? Ведь никто же не призывает жителей Санкт-Петербурга выйти из состава России на основании побед «Зенита».

ххх

По факту, здесь и сейчас белорусское присутствует в двух ипостасях. Это брежневское барокко, по-настоящему народное, скроенное из простеньких клипов белорусских ВИА 70-х годов, из примитивного советского дизайна и вкуса драников со сметаной. Вторая ипостась – современное белорусское искусство.

О первой ипостаси в России знают все. «Брежневская Белоруссия» – колхозная, с красным знаменем, лубочная, теплая, до корней советская и почти русскоязычная, крепко сидит в массовом сознании. Через красно-зеленые ларьки, доверху набитые коробками с кислой минской простоквашей и невероятно жирными гродненскими колбасами, «брежневская Белоруссия» целенаправленно распространяет и сохраняет себя. Успех Лукашенко, в том числе и в России, напрямую связан с его умением длить счастливый брежневский период, условный 1975 год, до бесконечности. Ничего не прибавляя и не умаляя, как в образцовом провинциальном музее.

Другая Белоруссия является объектом элитарной культуры. Ее создают и ею восхищаются поэты, романисты, историки, художники. Белоруссия Радзивиллов и Гедиминовичей, Адама Мицкевича и Янки Купалы, Несвижский замок и Витебская ратуша. Если это город, то это будет подчеркнуто белорусский город, без советизмов. Если деревня – глубинная этнография, реконструкция, отрицающая советское.

Другая Белоруссия до снобизма зациклена на белорусском языке, говорит и пишет исключительно на нем. Она фанатично изучает белорусскую историю, вспоминает о своих униатских корнях, учит польский, любит Прагу и Варшаву, собирает книги, изданные на родном языке в двадцатые годы, страстно, до зубовного скрежета ненавидит «брежневскую Белоруссию».

И конечно, Сергей Михалок из «Ляписа Трубецкого», уже который год поющий про «Belarus Freedom». Молодым, надо сказать, нравится. На улицах Минска запросто можно увидеть юношей с гербом Великого Княжества Литовского – замахнувшийся мечом всадник на вздыбленном белом коне.

ххх

Белорусская идентичность – это слабая идентичность. Гораздо слабее российской. Связать этот факт можно, во-первых, с тем, что Белоруссия появилась на политической карте совсем недавно. Без масштабной войны за независимость. Буквально вчера. У нее нет опыта осознанной самостоятельности и, как следствие, нет особого желания создавать и распространять свою идентичность. Проще оставить все как есть. С русским языком и советским гербом. Авось обойдется. А во-вторых, суверенитету Белоруссии до сих пор ничто не угрожало, и поэтому у белорусов до сих пор не было особой нужды в том, чтобы твердо и уверенно ответить на вопрос: кто мы?

Никто толком не знает, кроме, разумеется, российских пропагандистов, как поведут себя граждане самого близкого к России государства, если вдруг такая нужда появится. Назовут ли они себя русскими? Или вдруг неожиданно, наперекор всему пойдут защищать свое право на государственность?

Присоединение Крыма и события на востоке Украины вроде бы способствовали росту белорусского патриотизма. В публичном пространстве впервые появилась Другая Белоруссия. И они же, эти события, привели к появлению какого-то совсем уж клоунского «белорусского казачества», ориентированного понятно на кого. Какая сторона победит? Ответ неизвестен, и, возможно, для белорусов было бы лучше, если бы на этот вопрос не пришлось отвечать никогда.

Максим Горюнов, журналист, 29 августа 2015 г. (Интернет-портал Слон.ру)