Інстытут беларускай гісторыі і культуры

Конспект истории кривичей

KryvichyУ этой статьи есть несколько причин называться конспектом.

Во-первых, она не открывает новых фактов и не содержит новых положений. Все приведенные здесь мысли и гипотезы основаны на опубликованных источниках и высказанных исследователями мнениях. Задачей статьи является попытка осмыслить и истолковать известные факты, включить их в общий контекст истории и предложить свою версию истории кривичей.

Такое осмысление – рациональный ответ на позитивизм археологии и иррациональный мистицизм этнокультурологии. Нашим инструментом познания будет история, которая обеспечивает междисциплинарный подход в исследованиях, сопрягает достижения других наук и объединяет их в системно качественный итог посредством методологий политической и этнической истории, разработанных и исполненных на конкретных примерах.

Этот подход поможет нам выяснить и понять: суть кривичей как сообщества; особенности образования их сообщества; вызовы, которые перед ними стояли; причину и смысл существования их сообщества; течение событий кривичской истории; культурные традиции и этничность; наследие, оставленное ими потомкам.

Второй причиной к использованию формата конспекта является сам способ организации информации. Конспект сообщает информацию наиболее понятным и структурированным, но «сжатым» способом. Такой способ исключает роскошь длительного продвижения от отдельных фактов к обобщениям и предлагает вместо этого понимание фактов и их размещение в общей картине вещей, исходя из непротиворечивых, заранее обусловленных принципов.

Он пасует в отношении исследования эпох Великого переселения народов и Темных веков, где сумма фактов неоткрытых и утерянных превышает сумму фактов известных и используемых. Известные факты разбросаны в пространстве и времени, имеют неоднозначное толкование и создают противоречивую картину. Потому мы начнем с априорного утверждения, разработанного и подвержденного при исследовании политической и этнической истории в мировом контексте. Это утверждение будет освещать факты и придавать им значение, и этими фактами будет доказываться либо опровергаться.

Первым недостатком такого способа является гипотетичность, которая сводит заключительные выводы исследования к уровню мнений. Второй недостаток – отказ от объективного воссоздания истории «как она была». Написанная таким способом история представляется условным конструктом. Однако история-конструкт имеет то преимущество, что она является прагматическим ответом на существующую потребность. Она предлагает осмысление фактов взамен их перечисления. В данном случае можно предложить рабочую версию истории кривичей. Версия эта будет служить промежуточным пунктом для дальнейших исследований, совершенствоваться или опровергаться.

ххх

Первый вопрос применительно к кривичам – суть кривичского сообщества. В ответ на него дается одно из следующих утверждений, или оба они взаимно дополняют друг друга. Кривичи определяются как: а) протогосударственное образование (то есть политическое сообщество) или б) как этнос (этнокультурное сообщество).

В любом случае в основе сообщества лежит организационный принцип: политической необходимости или культурного единства. Эти утверждения не противоречат друг другу, но один из принципов этой пары должен быть первичным и оказывать влияние на возникновение и развитие второго. От ответа на вопрос о первичности принципа организации зависит понимание raison d’etre (сути) кривичского сообщества, а также выбор между историей политической и историей этнической как основным инструментом исследования.

В выборе первичного принципа организации сообществ мы пойдем следом за Томасом Гоббсом, считавшим в своем «Левиафане» (1651 г.) сообщество граждан способом преодоления первобытного состояния войны всех против всех и удовлетворения через это двух основных потребностей человека: личной безопасности и материального благополучия. Соединенная таким образом воля членов общины обретает форму власти, обеспечивающей гражданам защиту от внешних врагов, сохранение внутреннего порядка, возможности для законного обогащения и использованию личной свободы в законных границах.

Как видим, политическая необходимость представляется первичным принципом организации сообществ, особенно действенным для неспокойных Темных веков. Такой взгляд применительно к кривичам подтверждают факты. В трактате «Об управлении империей», написанным в середине Х века, император Константин Багрянородный назвал сообщество кривичей (кривитеинов) как «склавинию». В устах византийского базилевса этот термин означал подобие внутреннего строя кривичского сообщества строю «склавиний» на сербских и хорватских землях, которые превратились в ранние государственные формирования, а также «склавиний» в Элладе и Фракии, где державотворческий процесс был прерван византийским вмешательством.

Балканские склавинии являлись догосударственной формой организации славянских племен, позволявшей им поддерживать внутренний порядок, сохранять независимость и осуществлять наступательную деятельность. По мнению Г. Литаврина, склавинии имели политическую природу, т.е. военно-политическую и социальную структуру (1). Проведенное Константином Багрянородным сходство дает основания относить к числу политически организованных сообществ также и кривичей.

Если политическая организация сообщества удовлетворяет основные нужды людей и общества и отвечает на вопрос «что?», то этническая организация, основанная на единстве культурных традиций, отвечает на квалификационный вопрос «как?» и является вторичной применительно к политической и производной от нее. Как отмечает Вальтер Поль, этничность в раннем средневековье скорее результат исторических процессов, чем главный принцип организации сообществ (2).

Также, поскольку этничность способствует выделению данного сообщества среди других, сочетание черт, ее составляющих, должно отличаться устойчивостью и целостностью. Сочетание этих черт должно быть явлением качественно высшего уровня, чем их арифметическая сумма. Поэтому при переходе от исследования политической истории кривичей к истории этнической мы должны сравнить этноопределяющие черты кривичей с качественно задаваемыми требованиями и на основании этого определить, были ли кривичи полноценным этносом, иди же они имели только начала этничности, или не имели ее вообще.

Требованиями к этничности являются наличие: а) достаточно сильного политического импульса, который приводит к формированию первичных этноопределяющих черт, и б) сочетание этих черт вместе с вторичными в прочный ансамбль. Первое свидетельствует о зарождении этничности, второе – о существовании зрелого этноса.

В поисках ансамбля этноопределяющих черт обратимся к принятым определениям. Д. Раевский и В. Петрухин (3) пользуются марксистской дефиницией этноса, данной Ю. Бромлеем. Он определял этнос так:

«Исторически сформированное на определенной территории устойчивое межпоколенное сообщество людей, владеющих не только общими чертами, но и относительно устойчивыми особенностями культуры (включая язык) и психики, а также осознанием своего единства и отличия от всех других подобных образований (самосознанием), зафиксированным в самоназвании (этнониме)».

Это определение точно перечисляет принадлежащие этносу черты, но не содержит основного элемента, который бы сопрягал их в органическое целое. Энтони Д. Смит предложил на роль такого элемента миф, придающий этническому сообществу смысл существования. Он определил его термином «mythomoteur». Миф представляет собой семиотическую систему, состоящую из набора символов, знаков и воспоминаний, которые члены сообщества одинаковым образом понимают и объясняют. Семиотическая система является элементом трехчленного определения этноса, которое дал Андраш Рона-Таш:

«Этнос – исторически развитое сообщество с общей семиотической системой, члены которого сознательно выделяют себя среди других этнических единиц, и которое владеет устойчивым самоопределением» (4).

Семиотическая система, выделение себя среди других и самоопределение (этноним) образуют основу этничности, ее первичный уровень. На нем крепятся вторичные формативные элементы вроде общей культуры, религии, территории и осознания общего происхождения, образующие развитый уровень этничности.

ххх

Проследим политические импульсы, способствовавшие формированию первичной этничности у сообществ времен Великого переселения народов и Темных веков. Вальтер Поль отмечает, что пространством для развития новой этничности  в то время была биполярная модель взаимодействия между Римской империей и славяно-, германо и тюркоязычными племенами (5).

Рим был той сокровищницей, из которой варвары черпали культурные заимствования, и отметкой, по сравнению с которой они обозначали себя и определяли свое место в мире. Другими словами, взаимодействие с империей сделало их самими собой. Это хорошо видно на примере славян, чья этничность сформировалась в военных и мирных контактах с Восточноримской (Византийской) империей и даже как понятие (славянство) стала результатом обобщения и систематизации, сделанных конкурентами славян – византийцами (6).

Мы имеем основания сделать вывод, что раннее средневековье, наполненное столкновениями между сообществами разных порядков, предоставляло достаточные политические возможности и даже способствовало формированию первичной этничности народов.

Другим было положение с развитым уровнем этничности. То самое неустойчивое политическое положение, которое открывало возможности для первичного самоопределения, препятствовало установлению прочного ансамбля вторичных этноопределяющих черт. Характерной чертой раннесредневековых народов была «размытость», обусловленная наличием многих разнокультурных групп в их составе. Сама этничность была достоянием высших слоев общества, тогда как остальное население продолжало пользоваться первобытными формами сознания. Даже носители этничности могли определять себя по-разному в зависимости от обстоятельств и политического положения (7).

Этничность была скорее практикой и процессом, чем состоянием, что препятствовало возникновению ее развитых форм. Потому мы не будем искать развитой этничности у кривичей, но допустим существование у них прочных форм этничности первичной.

ххх

Указанный подход позволяет перейти к исследованию истории кривичей. Его первым пунктом является вопрос о формировании кривичского сообщества. Мы рассмотрим его как формирование из разнородных элементов, в противовес мысли о линейном развитии после возникновения. За точку отсчета примем сообщество кривичей VІІІ—Х вв., известное по письменным источникам и представленное населением, оставившем памятники археологической культуры смоленско-полоцких длинных курганов.

В. Седов считал генетическим предшественником этого сообщества венедские группировки из бассейна Вислы, носителей архаических славянских диалектов. В ІV веке они оставили обжитые земли из-за поднятия уровня грунтовых вод. Путь через Балтийскую гряду привел их в бассейн реки Великой на современной Псковщине. Археологические памятники венедского населения, которое за время своей миграции впитало культурные традиции балтоязычных и финноязычных сообществ, образовывают культуру псковских длинных курганов, датированную V—VI вв. В VІІ—VIII вв. под давлением северных соседей определенной части носителей этой культуры пришлось уйти на юг, в Полоцкое Подвинье и Верхнее Поднепровье (8).

Венедское происхождение носителей культуры длинных курганов подтверждают лингвистические данные. Так, С. Николаев считает, что характерные черты кривичского диалекта выявляют его сходство с лехицкими диалектами, с которыми они входили в один ареал еще до контакта с диалектами восточнославянскими (9).

Другой мысли придерживается Г. Штыхов. Он утверждает, что длинные курганы появились на Полотчине одновременно с Псковщиной или даже раньше, в V—VI вв., и принадлежали тому населению, которое оставило памятники верхнего слоя Тушемли-Банцеровщины в VІІI веке. По Штыхову, население это было неоднородным и включало балтоязычные сообщества, но испытало уже и славянское влияние со стороны носителей киевских древностей, которые в V веке мигрировали в Верхнее Поднепровье и Подвинье с юга (10).

Присутствие киевского населения в Подвинье уже во второй четверти 1-го тысячелетия н.э. зафиксировано археологическими находками в Городокском районе Беларуси, но его славянская принадлежность не доказана (11). Некоторые артефакты, обнаруженные на южной периферии будущего кривичского ареала,  позволяют предполагать присутствие на этой территории групп днепровских антов.

Вообще говоря, дискуссия между археологами отличается методологическим несовершенством. Оппоненты с обеих сторон понимают сообщества раннего Средневековья прежде всего как этносы. По их мнению, археологические культуры – это материальные отпечатки этнических сообществ. Распространение археологической культуры на определенной территории они приравнивают к установлению там соответствующего этноса. Если археологическая культура имела своей предшественницей культуру, бытовавшую на другой территории, археологи делают вывод о миграции ее носителей (этноса) на новое место. Тип взаимодействия с автохтонным населением колонизованной территории сводится к изгнанию, истреблению или ассимиляции. В последнем случае используется субстратная теория, которая отводит балтоязычным автохтонам и их этнокультурным традициям место субстрата (фундамента) кривичского этноса, тогда как определяющую роль в нем играют традиции пришлых славян.

Отличие между сторонниками различных взглядов заключается только в исходном пункте миграции (бассейн Вислы или Среднее Поднепровье) и этническом характере славянских сообществ (венеды или восточные славяне).

Понимание этноса в качестве основной единицы исторического процесса в раннем Средневековье, и археологической культуры как его отпечатка и инструмента познания является несовершенным. Если исходить из политической природы ранних средневековых сообществ, то процесс их взаимодействия и формирования будет выглядеть иначе.

Археологическая культура имеет дело с артефактами, которые могут иметь связь с этничностью, но не являются исключительными ее отметками (12). Такая честь принадлежит элементам сознания. Артефакты в большей степени отражают факт наличия крупных культурных традиций, чем особенности местных сообществ.

Выделение территориально-хронологического блока артефактов (т.е. археологической культуры) выглядит чисто служебной потребностью и мало соответствует подлинной динамике культурных процессов. Даже если такой блок обладает внутренним единством, его вряд ли можно отождествлять с отдельным этносом. Скорее, он отражает иной комплекс общественных отношений, направленных на общественное развитие определенного сообщества, функционирование его социальной структуры. Потому распространение какого-либо артефакта или похоронного обряда надо истолковывать не как проникновение этноопределяющих черт в процессе формирования этноса, но как материальную отметку установления определенных социально-политических отношений.

Процесс, который привел к образованию сообщества, оставившего смоленско-полоцкие длинные курганы, можно рассматривать как формирование политического организма, связанного единой сетью общественных отношений.  Материальным отпечатком этого сообщества было сходство похоронного обряда. Такой взгляд отвергает вертикальную двухчастную схему этногенеза, где сообщество может занимать только нишу угнетенного субстрата или господствующего суперстрата. Взамен предлагается гипотеза политогенеза, которая предусматривает синтез различных сообществ в единый структурированный политический организм на основе общего интереса в поддержании собственной безопасности и материального благополучия.

Важным ускорителем формирования политического сообщества служит необходимость ответа на внешний вызов, угрожающий самому его существованию (13). Сообщество должно реформировать и мобилизовать свои структуры ради эффективной обороны. При успешном преодолении вызова оно выходит на качественно более высокий уровень развития.

Внешним вызовом может быть столкновение с другим сообществом, явно отличающимся внутренним строением, способом хозяйствования, образом жизни. По классификации Бел-Фиалкофа, тремя основным типами сообществ в раннесредневековой Европе были оседлые сельскохозяйственные общества, варварские племена лесной зоны и степняки-кочевники (14).

Для тех группировок, из которых сформировались кривичи, внешним вызовом не могли быть конфликты между ними самими, либо с другими группами населения лесной зоны (15). Другим агентом столкновения могли быть только степняки. Несмотря на кажущуюся удаленность степи, жители лесистого севера знали кочевников издавна.

В промежутке от III до первой половины I века до нашей эры исчезли древности милоградской культуры, занимавшей юг современной Беларуси и развивавшейся в контакте с южными скифскими соседями. Поражение скифов в борьбе с сарматами и завоевание последними причерноморской степи имело фатальные последствия для милоградских сообществ.

Похожая судьба постигла носителей зарубинецкой культуры, предположительно отождествленных с бастарнами, которые наследовали милоградцев в Южной Беларуси. Внезапное исчезновение зарубинецких памятников в 40—70-е годы I века нашей эры приписывается сарматскому нашествию.

Следующей угрозой для жителей лесной зоны стали готы. Достигнув в III веке нашей эры причерноморской степи и вобрав в свой состав иранские элементы, готы в значительной степени усвоили степной образ жизни и такое достижение степи, как мастерство конного боя. Результатом готско-иранского синтеза стало агрессивное государственное образование в Северном Причерноморье, угрожавшее всем соседям. Поэтому не удивительно, если жители лесной зоны считали покрытого железом конного германца (гота) таким же степняком, как и сармата. На этот раз всадники с юга достигли Верхнего Поднепровья. Преобразование днепровско-двинской культуры Смоленщины в культуру типа Тушемли – Окатово в ІV веке могло произойти под влиянием упомянутого Иорданом наступлення готского короля Германариха на эстиев, которыми вероятно были днепровские балты.

В середине V века Поднепровье испытало вторжение тюркских кочевников, вызвавшее исчезновение киевской культуры и миграцию ее носителей на север, в будущий ареал кривичей. В нападении кочевников приняли участие и готы, до того времени уже подчиненные гуннами (16). Эти события предопределили тенденцию вторжения степняков в лесную зону через Поднепровье. Но они были только предвестником той катастрофы, которая произошла в промежутке между серединой VII и началом VIII века.

К середине VII века Центральная Беларусь, Верхнее Подвинье и Верхнее Поднепровье были заняты племенами, вероятно балтоязычными, от которых остались памятники типа Тушемля – Банцеровщина. Их социальную организацию можно определить как последнюю стадию родового строя, опиравшегося на свободных общинников при ведущей роли родовой аристократии. Поселенческая структура тушемлинско-банцеровских сообществ состояла из округов, объединявших поселения одного племени вокруг городищ. Городища служили административными центрами округов. Например, это Никодимово в Горецком районе Могилевской области, Вежки в Дубровенском районе Витебской области, Демидовку в Смоленской области. Значительные размеры городищ, сочетание оборонительных, жилых и культовых построек свидетельствуют о высоком уровне развития их населения.

Многочисленные предметы конской сбруи и снаряжения всадника в Никодимово доказывают использование лошади для езды верхом, что являлось привилегией представителей родовой знати. Женщины из знатных родов украшали себя бронзовыми фибулами, янтарными четками (17). Аристократическим устройством общества никодимовское Поднепровье напоминает Англию эпохи Беовульфа*.

/* Беовульф – главный персонаж англо-саксонской эпической поэмы, написанной в конце VII или в начале VIII века. Действие поэмы происходит в Дании и Швеции. – Прим. ред./

Внезапно все это исчезает. Гибнет в огне пожаров Никодимово вместе с Вежками, Демидовкой и Тушемлёй. Разрушаются мощные срубные укрепления. Гибнут в огне их жители. Найденные на пепелищах трехлопастные наконечники стрел указывают на степняков как инициаторов и участников масштабного вторжения в Верхнее Поднепровье.

Версий происхождения этих степняков может быть несколько, и они зависят от датировки разгрома Никодимово и других поднепровских городищ. А.А. Седин, первооткрыватель многих никодимовских находок и наиболее авторитетный знаток темы, датирует фатальный пожар серединой VII века, что подтверждается радиоуглеродным анализом (18).

В таком случае претендентом на агрессора может быть Аварский каганат, сердце владений которого находилась в Паннонии, на территории современной Венгрии, но который в начале столетия господствовал в причерноморской степи. Считается, что аварское господство в Северном Средиземноморье завершилось после 626 года, когда поражение авар при осаде Константинополя ослабило их государство, а отпадение от авар булгарского хана Кубрата около 634 года принудило их оставить большинство своих владений вне Паннонии.

Однако такую версию событий, основанную на сообщении константинопольского патриарха Никифора, оспаривают современные исследователи и она не находит подтверждения в других источниках. Например, армянское географическое произведение Анания Ширакаци (VII век) приписывает изгнание авар из причерноморской степи хану булгар Аспар-хругу (Аспаруху), сыну Кубрата, и относит это событие к 670-м годам.

Это не противоречит возможности нападения авар на Верхнее Поднепровье, тем более, что паннонские хищники имели свои причины совершить вторжение. Во-первых, хозяйство кочевых сообществ отличается низким уровнем самодостаточности, поэтому для поддержания приемлемого уровня жизни оно должно собирать дань с земледельческих и лесных соседей. После ряда поражений на Балканах Аварский каганату ради собственного выживания пришлось искать промыслы в других краях, а давно нетронутый войнами лесной Север в этом смысле был привлекательной целью.

Во-вторых, имелся и другой повод. Топонимика доказывает присутствие в бассейне Днепра переселенцев из племенного союза дулебов (деревни Дулебы в Березинском районе Минской области, Дулебня в Кличевском районе Могилевской области). Дулебы страдали от аварского угнетения во время правления византийского императора Ираклия (610—641 гг.), и бегство на северо-восток стало для них шансом на освобождение от авар. Потому каганат, который к середине VII века уже оправился от поражений и междоусобных войн, вполне мог преследовать непокорных подданных.

Причастность авар к вторжению археологически доказывается сходством найденных в Никодимово трехлопастных наконечников стрел с аварскими образцами из Паннонии (19) и наконечником стрелы с городища Хотамель в Столинском районе, традиционно считающимся аварским.

Некоторые исследователи настаивают на господстве в причерноморской степи в середине VII века Великой Булгарии под властью хана Кубрата. В соответствии с этой версией Великая Булгария существовала в 630—650-е гг. между Доном и Южным Бугом, а затем развалилась под напором новой силы с востока – хазар (20). Она тоже отличалась агрессивной внешней политикой, и Верхнее Поднепровье было одним из направлений таковой.

Существуют более поздние датирования поднепровских событий. Так, фундаментальная «История Беларуси» (2000 г.) относит никодимовскую катастрофу к границе VІІ—VІІI вв. (21). В это время соотношение сил в причерноморской степи выглядело иначе, в нем нет места ни аварам, ни булгарам. Впрочем, само существование Великой Булгарии встречает серьезные возражения. Украинский археолог А. Комар аргументировано оспаривает принадлежность похоронных комплексов перещепинского круга булгарам середины VІI века и ставит под сомнение высокий уровень политической мощи булгар. По его мнению, перещепинские древности можно датировать последней четвертью VІI века и отнести их к ранним хазарам, взявшим под свой контроль степь после 679 года и до второй половины Х века представлявшим собой значительную силу на юге Восточной Европы (22). Хазарский каганат – вполне вероятный кандидат на роль таинственного степного агрессора.

Косвенным аргументом в пользу «хазарского следа» служит вся история отношений хазар с племенами лесной зоны. Хазарское господство оказалось наиболее длительным периодом подчинения племен лесной зоны Поднепровья степнякам. Согласно «Повести временных лет», еще в последней четверти IХ века данниками хазар были радимичи, жившие в бассейне Сожа. То есть, примерно через 200 лет после разгрома Никодимово власть хазар все еще простиралась вплоть до современных Чаус, Мстиславля, Нового Быхова, и граница ее проходила лишь в нескольких десятках километрах южнее никодимовского городища.

Исследование А. Комаром и А Сухобоковым военного дела хазар показало, что они тоже использовали трехлопастные стрелы (23), аналогичные найденным в Никодимово. Вообще, такие стрелы использовали многие степные племена, поэтому нельзя считать их исключительно аварским оружием.

Наконец, еще одна версия является вариантом хазарской. Венгерские исследователи считают, что древние мадьяры, будучи союзниками хазар в войнах с булгарами, после ухода последних переселились в оставленный ими район Отелькуза (Этелькёз) между Днепром и Дунаем. По арабским источникам, они совершали нападения на славян, живших вдоль Днепра, и вели торговлю рабами (24). Таким образом, племенной союз мадьяр вполне мог стать главной силой хазарского вторжения в Верхнее Поднепровье.

Все версии отождествления кочевников, врывавшихся в Верхнее Поднепровье между серединой VІI – началом VІІI вв. гипотетичны. Но все они указывают на угрозу из степи как на основной политический и военный вызов, стоявший перед жителями Верхнего Поднепровья и смежных с ним земель.

ххх

Хелфорд Макиндер и Луи Альфан определяют европейскую цивилизацию как результат борьбы против азиатских вторжений (25). То же самое, пусть в меньшем масштабе, относится и к кривичам. Ответом на вызов явилось преобразование разбросанных сообществ Верхнего Поднепровья и Верхнего Подвинья в единый кривичский племенной союз.

В связи с вторжениями степняков первой задачей местного населения стало укрепление обороноспособности. Задачу эту после гибели многих представителей родовой аристократии (и ее общего упадка) местное население решало путем увеличения численности и повышения роли в обществе дружин во главе с военными вождями.

Институт дружины известен у многих европейских народов. Дружина состояла из наиболее воинственных людей племени, избравших своим ремеслом войну и грабеж. Дружины стояли вне родового строя и считались угрозой общественному порядку, но во время опасности их военные качества оказывались очень кстати для защиты от иноземцев. Именно выделение дружин во главе с вождями (т.е. самыми решительными и предприимчивыми воинами) служит маркером перехода от родового строя к ранним формам государственности.

Повышение обороноспособности требовало объединения сил. Отдельное племя не могло противостоять крупным массам степняков. Эту задачу могло решить только объединение племен. Объединение производили наиболее могучие и способные военные вожди – как принуждением, так и путем соглашений. В свою очередь объединения нескольких племен тоже могли вступать между собой в союзнические отношения. Образование конфедеративного союза в Верхнем Поднепровье и Верхнем Подвинье, известного как кривичский, завершило такой процесс.

Следует учитывать, что население земель, подвергшихся ударам кочевников, было разнокультурным. Чересполосно жили сообщества, говорившие на разных языках и приписывавших себе разное происхождение. Они имели разную социальную структуру, руководствовались разными обычаями, жили обособленно друг от друга.

В условиях формирования сообщества высшего уровня они стали объединяться вокруг новых административных центров и получили представительство в союзных органах управления. Территориально-политическая принадлежность имела для них большее значение, чем культурное тождество. Разнокультурные племена сливались в один протогосударственный организм – вроде латинов, сабинов, этрусков в древнем Риме, дорических и ахейских филий в архаическом Пелопонессе.

Наиболее многочисленными в новом союзе были балтоязычные племена тушемлинско-банцеровского типа, территория которых простиралась по всему Верхнему Поднепровью и Верхнему Подвинью. Но они были настолько ослаблены вторжением кочевников, что роль лидеров досталась венедским племенам, сохранившим свою военную мощь. Именно их язык стал основой «lingua franca» в новом союзе*. Группировки антов и дулебов тоже присоединились к конфедерации, образование которой соответствовало интересам всех составных групп.

/* Лингва франка – жаргон, служащий средством межэтнического общения. Возникает на основе конкретной грамматики, но включает лексику из разных языков. То же самое, что и койне. – Прим. ред./

Угроза из степи определила геополитическое положение и динамику территориального развития союза кривичей. Политически союз был противоположностью степным государствам, а территориально распространялся на те земли, которые хотели и могли быть свободными от присутствия степняков. Поскольку главным фактором образования союза был военный, вхождение территорий в его состав определялось недоступностью для вражеских вторжений или удобством их защиты.

На южном направлении даже объединенные кривичи не были равны в бою лучше организованным и вооруженным кочевникам. Потому они должны были рассчитывать на лесистый или болотистый ландшафт, который степная конница преодолевала с трудом и где она теряла свою мобильность. В Поднепровье кривичи в VІІІ—IХ вв. должны были удовлетвориться территориями на север от современных Мстиславля, Чаус и Нового Быхова, ибо южнее находилась лесостепная равнина (А. Смолич назвал ее Раданью), легкодоступная для вражеских войск (26).

Основными направлениями колонизационного движения кривичей являлись северо-восток (финно-угорские земли в верховьях Волги) и юго-запад (из бассейна Западной Двины в нынешнюю Центральную Беларусь). Следует пояснить, отчего продвижение в этом направлении оказалось возможным, в отличие от продвижения на юг в Поднепровье. Фактором различия служила защищенность Центральной Беларуси труднодоступными, лесистыми и болотистыми бассейнами Припяти с юга и Березины с востока.

Припятское Полесье исключало вторжение кочевников и сдерживало колонизационное движение дреговичей на север. Березина с ее малодоступными берегами надежно отгораживала Центральную Беларусь от лесостепи с востока (27). Итак, совсем рядом с Поднепровьем простирался обширный лесисто-болотистый регион, дававший убежище от иноземцев. Граница между Поднепровьем и Центральной Беларусью не проходила исключительно по руслу Березины. Границей был весь березинский край, который вместе с главной рекой и ее притоками составлял единое территориальное и хозяйственное целое (28).

Важной геополитической чертой кривичского союза являлось стремление к освоению верховий крупных рек – Днепра, Западной Двины и Волги. Связано это было с тем, что крупные реки в эпоху раннего Средневековья (как и равнины) служили путями сношений, открытыми не только для торговли, но и для войны, поэтому являлись источником потенциальной опасности. Оставаясь же на узких несудоходных верховьях рек, кривичи предохраняли себя и от этой угрозы. В наилучшем положении оказались кривичи Полотчины. Удаленные от опасной Радании, они обжили узкую часть бассейна порожистой Двины с короткими притоками, текущими среди болот и озер (29). Здесь они обладали наибольшими возможностями для беспрепятственного развития.

Геополитическое положение кривичей предопределило способ их отношений с окружающим миром. Основной задачей являлось сохранение своей независимости от степняков, а главным ресурсом (вследствие военной слабости) – малодоступная территория. Потому логичной линией их поведения по отношению к более сильным соседям стал глухой изоляционизм, стремление отсидеться от внешних угроз за лесами и болотами. Исключением была колонизация, направленная в малозаселенные земли юго-запада, где отсутствовало какое-либо сопротивление.

Стремление пересидеть нашествие и оставить истребление иноземцев на милость внешних сил было свойственно кривичам и их потомкам и в более поздние времена. Весьма показательной в этом плане является легенда о горе Княжеская Могила у озера Нещарда в современном Россонском районе, посвященная событиям эпических племенных времен. Легенда описывает город и «тамошний люд», который жил «в лесных околицах, долго не зная нападений других народов, блуждавших по тем краям ради грабежа». Через определенное время город пережил нападение князя-великана, который «разбил его слабых защитников», разграбил город и остался править им. Тамошние жители не могли совладать с этой бедой, и только посланная Богом эпидемия избавила их от князя и его дружины (30).

ххх

Теперь можно попытаться проследить линию событий истории кривичского союза в VІІІ—IХ вв. Начало VІІI века прошло для кривичских вождей и их дружин в заботах по созданию племенного союза и его укрепления. С середины столетия они жили под угрозой, нависшей со стороны Хазарского каганата. Как известно, после поражения, понесенного от арабов в 737 году, хазары перенесли центр своего государства с Кавказа в бассейн Дона и компенсировали потерю влияния на юге за счет подчинения племен лесной зоны Восточной Европы. Попали под иго хазар и южные соседи кривичей – радимичи.

Начало IХ века отмечено несколькими событиями. Во-первых, ведущие слои Хазарского каганата приняли иудаизм. Это решение привело к гражданской войне и ослаблению каганата. Радимичи остались под властью хазар, но для кривичей угроза ослабела. Сократилась и потребность в сохранении их конфедерации племен, слабо связанной внутренне.

Во-вторых, Византия добилась успехов в борьбе со славянами на Балканах и в возврате ранее потерянных территорий. В 805 году византийцы отбили славянское нападение на Патры в Пелопонессе, с очень большими потерями для нападающих. Результатом кампании стало выселение многих славян с Балкан и их движение на Север. Некоторые переселенцы достигли Верхнего Поднепровья.

Приток нового населения изменил территориальную и социальную структуру кривичского союза, степень влияния в нем разных группировок. Союз распался на две части: Смоленское Поднепровье с Витебским Подвиньем, где влияние пришлых славян ощущалось сильнее, и Полоцкое Подвинье, где власть сохранили представители местных группировок. Но длительная самоизоляция кривичей была нарушена.

Последним ударом по изоляции стало появление на грани первой – второй четвертей IХ века в бассейнах Днепра и Двины норманнов, открывавших для себя водные пути Восточной Европы с целью торговли со странами Востока и Византией. Верховья Днепра, Двины и Волги перестали быть тихим местом и превратились в пересечение водных путей, где через волоки перетаскивали свои корабли торговцы и разбойники.

Храбрые умелые воины и способные организаторы, норманнские вожди присоединились к процессам державотворения, происходившим в сообществах кривичей, новгородских словен и чуди. Норманны ускорили этот процесс и получили его главный приз. Иногда как наемники, но чаще как самостоятельная сила, они включились в борьбу между местными группировками за власть и завершили ее захватом власти в свои руки. Стремление норманнов овладеть торговыми путями на юг делало их естественными врагами хазар, что стало еще одним фактором, склонявшим кривичей к принятию власти норманнских вождей.

Согласно «Повести временных лет» князь Рюрик, обосновавщийся в Ладоге и Новгороде, после 862 года прислал какого-то своего соратника управлять Полоцком от его имени. В 882 году преемник Рюрика Олег занял Смоленск и присоединил к государственному образованию, которое в дальнейшем получило название «Русь». На этом самостоятельная история кривичского союза завершилась. Вместе с тем стремление не допустить присутствия кочевников на своей территории осталось главным фактором политической истории потомков кривичей  в составе тех государств, где они оказались.

ххх

Возвращаясь к вопросу об этничности, рассмотрим, каким образом соседство с кочевниками повлияло на образование первичных этноопределяющих черт кривичей. Культурные импульсы, которые народы лесной зоны Европы получили от них, можно условно разделить на три типа.

Первый, «северский», от названия племенного союза северян, характеризуется добровольным принятием черт степной культуры и степного образа жизни, а также осознанием себя частью степи в результате мирного вхождения в степное государство.

Второй, «полянский», от названия племенного союза полян, отличается героикой вооруженного противостояния леса и степи, в результате которого две стороны, кочевники и люди леса, образовали биполярную систему, а культурные заимствования происходили через войну как форму культурного контакта.

Третий, который можно назвать «кривичским», характеризуется стремлением леса отгородиться от степи и свести контакты с ней до минимума. Культурный импульс заключался в осознании существования чужого враждебного мира рядом со своим родным, и в ощущении отличия от него.

Культурное влияние степи на кривичский этнос в период формирования затронуло в первую очередь его семиотическую систему. Структура семиотической системы у раннесредневековых народов, как показали на примере славян В. Иванов и В. Топоров, складывается из двухчастных противопоставлений, где один элемент несет положительный заряд применительно к человеку и сообществу, а второй – заряд отрицательный. Система противопоставлений образует первичную модель мира. Более сложные семиотические системы вырастают из первичной системы противопоставлений (31).

Таким противопоставлением была пара «лес – степь», где за пространственными денотациями (обозначениями) стоят сложные смысловые коннотации (дополнительные значения). Лес, испокон веков знакомый предкам кривичей, имел вертикальную ориентацию и семантически маркировал «верх» (32). Вместе с городищем, поселением, подворьем, пашней, кладбищами, он был неотъемлемым элементом структурированного и привычного «своего» мира. Лес давал своим жителям убежище, где те могли оставаться в безопасности.

Степь, наоборот, имела горизонтальную ориентацию и маркировала «низ» (33). Степь был для жителей лесов «чужим» миром, не структурированным на отдельные части, связанные с оседлой жизнью. Степная жизнь характеризовалась проходом через пространство, а не пребыванием в нем. Пара «лес – степь» конкретизировала более общие противопоставления «положительный – отрицательный», «свой – чужой», «верх – низ», и придавала им новый смысл.

В контексте никодимовских событий противопоставление леса и степи придало новое значение парам «порядок – хаос» и «безопасность – опасность», приспособив их для конкретных деятельных сил: «своего» кривичского союза и «чужих» степных сообществ. Составленная таким образом семиотическая система явилась программой действия для человека и общества, поэтому она обратным образом повлияла на политическое развитие кривичского союза, закрепив стремление кривичей полностью отделить себя от степи.

Выделение кривичами себя среди других этнических единиц, прежде всего степняков и подвластных им лесных народов, нашло выражение в общем самоназвании. По Г. Хабургаеву, корень самоназвания кривичей  «Kriev-» имеет балтское происхождение, но использование его с патронимичным суффиксом «-ич» свидетельствует об ассимиляции славяноязычными мигрантами местных этнических групп и заимствования у них самоназвания на раннем этапе развития*, еще при господстве родовых отношений (34).

/* Патронимия – наименование потомков по отцу. – Прим. ред./

Это не противоречит гипотезе о раннем появлении венедов в балтских землях и усвоении ими местных культурных традиций. Заимствование названия могло произойти еще на границе IV—V веков от носителей культуры штрихованной керамики, во время прохода венедов через территорию современной Виленщины, где имеются топонимы с таким корнем, или же в VІI веке у тушемлинско-банцеровского населения во время миграции носителей культуры длинных курганов с Псковщины в Подвинье и Поднепровье. В ходе образования кривичского союза название было перенесено на все его население путем добавления патронимичного суффикса, что подчеркивало миф о происхождении кривичей от единого предка и закрепляло новое сообщество.

Корень названия, видимо, имел сакральный характер и восходил к упомянутому Петром из Дусбурга «Криве», титулу служителей культов, которые исповедовали все балтоязычные племена*. Семиотически спаянное в сакральном контексте с понятием «верха» название было переосмыслено как этноним и политоним и стало отождествляться с населением земель по верховьям Днепра, Западной Двины и Волги, и с сообществом, свободным от власти степняков. Трудно сказать, существовало ли общее название страны кривичей. Если такое было, оно вероятно имело простую безсуфиксную форму вроде «Крево» (35).

/* Петр из Дусбурга – священник, первый хронист Тевтонского ордена в Пруссии. Его «Хроника прусской земли» охватывает события с 1234 по 1330 год. – Прим. ред./

ххх

Подведем итоги. Кривичи были племенным союзом, раннесредневековым протогосударственным образованием, которое сложилось в Подвинье и Верхнем Поднепровье в начале VIII века из нескольких сообществ. Это:

1) носители культуры длинных курганов, мигрировавшие в Подвинье и Верхнее Поднепровье из бассейна реки Великой на современной Псковщине;

2) автохтонные носители тушемлинско-банцеровской культуры;

3) дулебы, анты и другие славяноязычные группировки, мигрировавшие на север под давлением кочевников.

Все они стояли на последней стадии родового строя:

Кривичский союз образовался как ответ на вторжение кочевников в Верхнее Поднепровье между серединой VII – началом VIII вв. Смыслом его существования было сохранение независимости племен лесной зоны от степных агрессоров, в частности – от Хазарского каганата. Внешнеполитической линией союза являлось сознательное стремление к изоляции, с опорой на природную труднодоступность его территории.

В результате ослабления каганата в начале IХ века племена кривичского союза утратили необходимость в общей политической структуре, что привело к распаду союза на отдельные части и их вхождение во второй половине IХ века в состав раннесредневекового государства, известного как «Русь» (Киевская).

Политические процессы привели к возникновению у кривичей первичных этноопределяющих черт:

– семиотической системы (основанной на противопоставлении «леса» и «степи» как «своего» и «чужого», «порядка» и «хаоса»);

– выделению себя среди других народов (понятому как отличие себя от степняков и их подданных);

– самоназвания «кривичи» (имевшего и политическое, и этническое значение).

ххх

На этом конспект кривичской истории можно было бы завершить, отметив ее заурядность, а также отсутствие ярких политических и культурных достижений. Однако значимость кривичской эпохи состоит в том, что она была временем закладывания основ, на которых развивалась политическая жизнь государств на территории бывшего кривичского союза, и на которых строилась культура потомков кривичей. Потому добавим еще несколько суждений.

В политическом плане кривичский союз передал стремление сохранить независимость от степняков Полоцкому княжеству, возникшему на западе кривичского ареала в Х веке. Такое же стремление было свойственно Великому Княжеству Литовскому, которое в значительной степени переняло традиции полоцкой государственности. Это привело к их столкновению с теми государствами, которые в результате длительного взаимодействия со степью (и военного, и мирного) переняли степные традиции.

Как известно, Киевское государство, а затем Великое Княжество Московское, добившись успеха в борьбе со степняками, сами претендовали на суверенитет над степью и политически вели себя именно как наследники степных владетелей. Поэтому потивостояние с ними было естественным для Полоцкого княжества и ВКЛ. Однако их ослаблял унаследованный от кривичей изоляционизм, диктовавший пассивный оборонительный подход и ставший причиной многих политических и военных неудач.

Культурное наследие кривичской эпохи оказалось еще более прочным. Культурный контакт между кривичами и степняками свелся к осознанию кривичами чуждости степи и не привел к взаимным культурным заимствованиям. Наоборот, рождение в результате контактов семиотической модели с параллелями “лес – свой – порядок” и “степь – чужой – хаос” надежно блокировало заимствования. Следствием стало рождение ядра кривичской культуры из традиций местных сообществ венедов и тушемлинцев, пришлых дунайских славян и антов. Сходство культур и образа жизни этих сообществ обусловило однородность ядра, его консервативность и тенденцию скорее к сохранению традиций, чем к самостоятельному творческому развитию.

Не будучи способной производить новые образцы, кривичская культура и ее наследники не проявили склонности и к органическому восприятию достижений других культур, даже не настолько отличных и чуждых, как степная. Любые культурные образцы либо встраивались в первичную семиотическую систему и переосмысливались в соответствии с ее символикой, либо оставались непрочным внешним влиянием. В любом случае они оставляли неизменным монолитное культурное ядро.

Ссылки на литературу

1. Литаврин Г.Г. Славинии VII—IX вв. Социально-политические организации славян // Этногенез народов Балканов и Северного Причерноморья. М., 1984, с. 194—195.

2. Walter P. Conceptions of Ethnicity in Early Medieval Studies. /In: Debating the Middle Ages: Issues and Readings. Blackwell Publishers, 1998, р. 16.

3. Петрухин В.Я., Раевский Д.С. Очерки истории народов России в древности и раннем Средневековье. М., 2004.

4. Andras Rуna-Tas. Hungarians and Europe in the Early Middle Ages: An Introduction to Early Hungarian History. Published by Central European University Press, Вudapest, 1999, р. 6.

5. Walter P. Opus cit., р. 18.

6. Curta F. The making of the Slavs: history and archaeology of the Lower Danube Region, ca. 500—700. Cambridge, New York, 2001, р. 118—119.

7. Walter P. Орus cit., р. 16—17.

8. Седов В.В. Славяне в раннем средневековье. М., 1995, с. 210—217.

9. Николаев С.Л. К истории племенного диалекта кривичей // «Советское славяноведение». 1990, № 4, с. 62.

10. Штыхаў Г.В. Крывічы. Мінск, 1992, с. 94—97.

11. Память: Городокский район: Историко-документальные хроники городов и районов Беларуси. Минск, 2004, с. 35—36.

12. Петров Н.И. Могилы превысокие: языческие курганы племенной аристократии Северо-Западной Руси VІІІ—ХI вв. Budapest, 1999, с. 33.

13. Макиндер Х. Дж. Географическая ось истории // Классика геополитики, ХХ век. М., 2003, с. 11—12.

14. Bell-Fialkoff Andrew, ed. The Role of Migration in the History of the Eurasian Steppe: Sedentary Civili zation vs. «Barbarian» and Nomad. New York, 2000, р. 1—2.

15. Чарняўскі М.М. Ілюстраваная гісторыя старадаўняй Беларусі: Першабытный перыяд. Мінск, 2003, с. 130—131.

16. Гісторыя Беларусі. Том 1. Старажытная Беларусь: Ад першапачатковага засялення да сярэдзіны ХІІI ст. Мінск, 2000, с. 102—105.

17. Седин А. Никодимово – городище третьей четверти 1-го тысячелетия н.э. в Восточной Беларуси // Край – Kaj: Дыялог на сумежжы культур. Магілёў, 2000, с. 35—40.

18. Седин А. Там же., с. 41.

19. Археология Венгрии. Конец 2-го тыс. до н.э. – 1-е тыс. н.э. М., 1986, с. 526.

20. Andras Rуna-Tas. Where Was Khuvrat’s Bulgharia? // Acta Orientalia Academiae Scientiarum Hung. Volume 53 (1—2). Budapest, 2000, р. 1—22.

21. Гісторыя Беларусі. Том 1. С. 130.

22. Комар А.В. Ранние хазары в Северном Причерноморье (постановка проблемы) // Сайт «Восточноевропейский археологический журнал», 12.04.2008.

23. Комар А.В., Сухобоков О.В. Вооружение и военное дело Хазарского каганата // Тот же сайт, 12.04.2008.

24. A. Rуna-Tas. Hungarians and Europe in the Early Middle Ages. Р. 325—330.

25. Макиндер Х. Дж. Географическая ось истории. С. 12; Альфан Л. Великие империи варваров. От великого переселения народов до тюркских завоеваний ХI века. СПб., 2006, с. 8.

26. Смоліч А. Геаграфія Беларусі. Мінск, 1993, с. 298—299.

27. Там же, с. 62.

28. Хаусхофер К. Границы в их политическом значении // Классика геополитики, ХХ век. С. 394—395.

29. Западная Двина — Даугава. Река и время. Мінск, 2006, с. 9, 154.

30. Легенды и паданні. Мінск, 2005, с. 346.

31. Иванов В.В., Топоров В. Н. Славянские моделирующие семиотические языковые системы (Древний период). М., 1965, с. 63—64, 192.

32. Беларуская міфалогія. Мінск, 2004, с. 283—285.

33. Там же, с. 494—495.

34. Хабургаев Г. А. Этнонимия «Повести временных лет» в связи с задачами реконструкции восточнославянского глоттогенеза. М., 1979, с. 108—115, 195—200.

35 Латышонак А. Крэва – Верх – Белая Русь // «Arche», № 11 (62), 2007, с. 434.

Автор: Егор Новиков, / Из журнала «Arche», № 12/2008, с. 130—146. Перевод  и редакция А.Е. Тараса./, альманах “Деды”, выпуск 6

/ Е. Новиков — историк, магистр университета Центральной Европы в Будапеште. Автор книги «Ваенная гісторыя беларускіх земляў да канца ХII ст.» в двух томах (Мінск: Логвінаў, 2007, 2008)./

One thought on “Конспект истории кривичей

  1. вадим

    очень интересно! а будет ли что нибудь о других племенных союзах, живших на территории современной Беларуси?