Інстытут беларускай гісторыі і культуры

Издержки небывалых успехов

Известный в современной России историк Арон Гуревич отметил, что установки людей по отношению к смерти – своего рода индикатор характера цивилизации: «Вычленение ее /смерти/ в качестве антропологического аспекта социально-культурной тотальности вполне оправдано и дает возможность в новом ракурсе, более глубоко и многосторонне увидеть целое – общественную жизнь людей, их ценности, идеалы, надежды и страхи, их отношение к жизни, их культуру и психологию» (1). /1.Гуревич А.Я. Филипп Арьес: Смерть как проблема исторической антропологии // Ф. Арьес. Человек перед лицом смерти. М., 1992, с. 30./

Не менее информативным для понимания состояния общества является изучение не отношения к смерти вообще, а проблемы суицида. Доминирующее в обществе отношение к суициду, закрепленное в соответствующих стереотипах восприятия этого явления, позволяет дать оценку взаимоотношений человеческих «квантов» в любой общественной системе. Чем в большей степени социум продвинулся от патриархальной “соборности” к либеральной “атомарности”, тем чаще за индивидуумом признается право распоряжаться собственной жизнью, тем это право становится все более неотъемлемым.

ххх

Причины самоубийств были предметом анализа для самых выдающихся умов человечества: заниматься поиском ответов на “последние” вопросы бытия было модно во все времена. Побудительные мотивы суицидов трактовались самым различным образом, объяснения искали повсюду – от физиологии до теологии. Так, Эмиль Дюркгейм возложил ответственность за суицид на общество; последователи Зигмунда Фрейда – на подсознание.

Большевистские идеологи причислили самоубийство, наряду с пьянством, преступностью и проституцией, к социальным болезням, или, как тогда говорили, к «родимым пятнам» капиталистического прошлого, которые возникли на почве общественной несправедливости и которые при социализме должны были исчезнуть сами собой. В предисловии к одной из советских брошюр 20-х годов сказано: “Социализм поднял жизнь и счастье человека на уровень высшей ценности, объявив непримиримую борьбу со всем, что препятствует реализации этого принципа”. В таких условиях самоубийство становилось своего рода вызовом идеологии советского общества и рассматривалось государством прежде всего с политической точки зрения.

Между тем, переустройство бывшей империи сопровождалось бурным развитием промышленности и ростом городов, распадом крестьянского уклада жизни, маргинализацией городского населения, утратой общественного влияния религии, ослаблением института семьи, изменением форм повседневной жизни и сферы досуга. То есть, бурно развивались те самые социально-культурные процессы, которые, по Дюркгейму, неминуемо влекут за собой подъем уровня самоубийств.

Суицид в 20—30 годы стал своего рода некоей социальной эпидемией, охватившей весь СССР и Беларусь как его составную часть. Характерная черта этого явления в том, что оно ощутимо (как никогда прежде или впоследствии) затронуло культурную, политическую и иные элиты страны.

К концу 20-х годов статистика самоубийств приобрела столь тревожный вид, что партия перевела ее в разряд секретных, обсуждение проблемы суицида в научной и массовой печати исключалось. Случаи самоубийства или попытки самоубийства обязательно расследовались, окончательное заключение было предметом внимания Бюро ЦК. Имело значение, кто покончил с собой – рядовой член общества или лицо, наделенное властью, «советский элемент» или «классово чуждый». В соответствии с этим выносился посмертный приговор покончившему с собой.

В случае суицида рядовых членов общества осуждались служебные лица, которые своими действиями довели жертву до самоубийства. Например, в 1932 году расследовалось дело о попытке самоубийства колхозницы Здольниковой (колхоз имени МОПР, Витебский район):

«Выяснилось, что она бросилась в колодец по причине самого безобразного отношения к ней со стороны администрации и рабочкома, ее несколько раз перекидывали с одной работы на другую… Горком партии обсудил этот вопрос и вынес решение: секретарю ячейки вынесли суровый выговор и сняли с работы, председатель рабочкома и директор колхоза сняты с работы, исключены из партии и союза и отданы под суд” (2). /2. НАРБ. Фонд 4. Опись 21. Дело 391, лист 78./

В таких условиях местные власти стремились регистрировать случаи самоубийства под видом несчастных случаев или естественных смертей. Начал действовать механизм приписок и отписок, достоверный учет прекратился.

ххх

В прежние времена факт самоубийства радикально изменял ход любого социального конфликта: суицид рассматривался как аргумент в пользу невиновности или сомнительности вины наложившего на себя руки, либо, как минимум, смягчал его вину в глазах общества. Но к середине 30-х годов ситуация изменилась: в таком вопросе власть не могла пренебречь своими идеологическими и социальными установками.

В качестве примера приведем следующий факт: угроза покончить жизнь самоубийством единоличницы Смолер в связи с тем, что она не имеет чем выполнить мясопоставки и денежные платежи, а муж осужден на воровство, была расценена следующим образом: «C целью компрометации советских законов и вызова недовольства среди отсталой части населения единоличников стала на путь явной провокации”. ОРПО ЦК КП(б)Б поручило райпрокурору провести следствие по делу, привлечь виновную к ответственности. Местная парторганизация на общих сходах колхозников должна была разъяснить “сущность этой провокации, мобилизовав массы колхозников и единоличников на выполнение хозяйственно-политических кампаний” (3). /3. НАРБ. Фонд 4., дело 1306, лист12./

Факты самоубийства среди партийных кадров оценивались еще более жестко: покончил с собой – значит враг, который запутался в преступлениях, а самоубийство – доказательство вины. Идеологическим обоснованием осуждения самоубийц стало, по сути дела, объяснение суицида, предложенное церковью в средние века: самоубийство происходит в результате того, что в душу проникает бес и пожирает ее изнутри. В новой материалистической трактовке “душу изнутри” пожирал антисоветизм. Так, во время следствия по делу о самоубийстве председателя Хойницкого райисполкома Я.А. Марченко «выяснилось»:

«Работая много лет на руководящей партийной и советской работе в республике он соприкасался со многими разоблаченными ныне как враги народа, а с некоторыми из них имел близкую связь… Основным мотивом его самоубийства несомненно является ряд вредительских актов, совершенных им в районе, ответственность которую он, безусловно, должен был нести».

В постановлении Бюро РК по этому вопросу самоубийство Марченко квалифицировано как “антисоветский, враждебный акт, совершенный с целью избавиться от ответственности” (4). /4. НАРБ. Фонд 4., дело 992, листы 19, 21./

На счету масштабного исторического эксперимента – строительства социализма «в одной, отдельно взятой за горло стране» – особенно много доведенных до самоубийства литераторов. Г. Чхартишвили в своем исследовании «Писатель и самоубийство» рассматривает «настоящую эпидемию самоубийств, выкосившую литературу от Есенина до Фадеева». В годы, предшествовавшие массовым чисткам, государственную машину весьма эффективно подменяли рапповские и лефовские “проработки”. Так, гонения на идеологической почве стали причинами самоубийств Андрея Соболя (левая критика вменила ему в вину недостаток оптимизма и рефлексию), Виктора Дмитриева (был исключен из рядов Российской ассоциации пролетарских писателей и признан “идеологически чуждым”), Леонида Добычина (был раскритикован за “объективизм” и “политическую близорукость”) (5). /5. Чхартишвили Г. Писатель и самоубийство. М., 2000, с. 386./

Как свидетельствуют факты, нередко причиной самоубийства творческих людей становился вызов в НКВД “на беседу” – Ю.И. Галич, Н.И. Дементьев; страх ареста и арест – А.Л. Бем, Паоло Яшвили; последствия перенесенного ареста – И.А. Болдырев (Шкотт), И.Я. Габай (Гончаренко). Не перенесла испытаний, выпавших на ее долю поэтесса Марина Цветаева. Она повесилась в Елабуге поздней осенью 1941 года.

Одной из главных причин самоубийств Сергея Есенина и Владимира Маяковского несомненно стала социальная атмосфера вокруг них. А самоубийство ведущего теоретика пролетарской литературы Александра Фадеева видимо стало запоздалым раскаянием в связи с разоблачением “культа личности”?

ххх

Люди творческих профессий относятся к так называемой группе высокого суицидального риска, что объясняется их особой эмоциональной незащищенностью. Однако самоубийства стали массовым явлением не только среди них.

Самоубийства шли волнами: с введением НЭПа и первых номенклатурных привилегий стали стреляться большевики, пришедшие к выводу, что революцию продали и предали; с отменой нэпа начали вешаться “советские буржуа”, резко возросло количество бытовых самоубийств. К 1934 году уровень самоубийств по сравнению с 1917 годом по стране поднялся ровно вдвое, а в Москве почти втрое.

Довольно широкую известность получили случаи самоубийства на почве репрессий. Следует признать, что самоубийство является не только актом свободы человека, но и может быть достойным выходом из недостойной ситуации.  Самоубийство было последним и единственным способом избежать ареста, прекратить издевательства во время следствия. Во многих случаях оно выступало как сознательная форма протеста, как средство доказать свою невиновность и отвести репрессии от родных и близких.

Смена политического курса в начале 30-х годов сопровождался массовыми кампаниями разоблачений “нацдемов” в БССР. Проводники прежней политики стали не просто неугодны, но и были отнесены к стану врагов.

20 ноября 1930 года пытался покончить с собой поэт Янка Купала. В письме, направленном из ЦК КП(б)Б в ЦК ВКП(б), отмечалось:

«…Все это происшествие рассматривается нами как протест против нашей политики борьбы с национал-демократизмом. Мы решили не требовать от Янки Купалы признание в участии в Союзе Вызволения Белоруссии и сосредоточить свои силы на требовании выступить с открытым осуждением контрреволюционной деятельности группы белорусских интеллигентов, арестованных по делу СВБ. Думаю, что это нам удастся» (6). /6. НАРБ. Ф. 4. Оп. 21. Д. 233, л. 8а./

Во время той же кампании был исключен из партии и снят с должности Президент Белорусской Академии наук Всеволод Игнатовский “как сознательно проводивший на протяжении всего периода пребывания в партии национал-демократическую установку в своей работе, являющийся фактически кулацким агентом в партии… как чуждого элемента, игравшего на руку нацдемовской контрреволюции”. После очередного допроса в ОГПУ Игнатовский 4 февраля 1931 года застрелился. А 7 июля 1933 года, во время заседания Политбюро ЦК КП(б)Украины, рассматривавшего его вопрос, застрелился обвиненный в национализме заместитель председателя СНК и Госплана УССР Николай Скрыпник.

ххх

Следующая волна самоубийств среди партийно-советского руководства на почве репрессий связана со сталинской кампанией «большого террора» 1937—38 годов.

По одной из версий, не умер «от гангрены легких», а покончил с собой 11 апреля 1937 года редактор газеты “Советская Белоруссия” и журнала “Полымя”, глава Государственного издательства БССР Дмитрий Жилунович (он же поэт Тишка Гартный).

Застрелился в поезде 22 апреля 1937 года бывший председатель СНК БССР Язеп Адамович.

Застрелился 31 мая 1937 года «запутавшийся в своих связях с антисоветскими элементами и, видимо, боясь разоблачения» бывший первый секретарь ЦК КП(б)Б Ян Гамарник.

В перерыве работы XVI съезда КП(б)Б застрелился 16 июня 1937 года председатель ЦИК БССР Александр Червяков.

Во время очередного допроса 21 июня 1937 года выбросился из окна 5-го этажа здания НКВД, “не дав показаний о своей контрреволюционной деятельности”, председатель СНК БССР Николай Голодед (7). /7. НАРБ. Ф. 4. Оп. 21., д. 1805, л. 51-52./

Пытался покончить с собой в ходе следствия в НКВД нарком земледелия Казимир Бенек, арестованный 9 мая 1937 года. Его вернули к жизни, но лишь для того, чтобы расстрелять в феврале 1938.

Во время кампании по борьбе с “буржуазно-националистической антисоветской организацией бывших боротьбистов” в Украине застрелил свою жену и покончил с собой секретарь ЦК КП(б)У и председатель СНК Украины П.П. Любченко.

Есть серьезные основания предполагать, что нарком тяжелой промышленности СССР Серго Орджоникидзе 18 февраля 1937 года покончил с собой.

При проведении кампании по ликвидации “пятой колонны”, когда основанием для репрессий становилась национальность гражданина, покончил с собой обвиненный как “участник латышской фашистской организации” помощник командующего Белорусского военного округа по ВВС А.Я. Лапин. В предсмертной записке он написал: “Мне надоело жить, меня сильно били, поэтому я дал ложные показания и наговорил на других лиц. Я ни в чем не виновен” (8). /8. Залесский К. Империя Сталина. Биографический энциклопедический словарь. М., 2000, с. 268./

Параллельно с “врагами народа” кончали жизнь самоубийством и люди, несогласные с линией партии либо обвиненные в “уклонах” от нее.

Например, покончил с собой партийный деятель и дипломат, один из руководителей “Новой оппозиции” Адольф Иоффе.

Председатель ВЦСПС Михаил Томский (Ефремов) застрелился в 1936 году во время открытого процесса над Зиновьевым и Каменевым, когда на заседании его имя было упомянуто в их показаниях. Тем не менее, его участие в антипартийном заговоре было признано доказанным.

Брат убежденного сторонника Сталина Лазаря Моисеевича Кагановича нарком оборонной промышленности и авиационной промышленности М.М. Каганович застрелился после того, как Сталин обвинил его в том, что он “якшался с правыми” (9). /9. Залесский К. Империя Сталина. Биографический энциклопедический словарь. М., 2000, с. 201./

ххх

Во второй половине 30-х годов связь с троцкизмом стала одним из самых популярных обвинений. В случае навешивания такого ярлыка приговор был максимально суров, а следствие “устанавливало” связи и контакты “троцкиста” (позже – “шпиона” и “врага народа”). Автоматически под подозрение попадали все родственники и знакомые обвиняемого.

В такой атмосфере кончали с собой не только руководители высшего звена, но и рядовые партийцы, обвиненные в троцкизме. Так, заведующему ОРПО ЦК ВКП(б)Б Георгию Маленкову была направлена докладная записка “О самоубийстве двух членов партии, обвинявшихся в троцкизме”, в которой сказано:

«При трупе Каплан обнаружена оставленная им записка, из них одна в партком Наркомместпрома о его антипартийном поступке, связи с сестрой жены, исключенной из партии за троцкизм и записка о причинах, толкнувших его к самоубийству, где он пишет, что исключен из партии без вины, что этого позора он перенести не может и выбирает лучше смерть, чем жизнь…» (10). /10. НАРБ. Ф. 4. Оп. 21. Д. 889, л. 260./

Но надежды лиц, решавшихся на самоубийство, на то, что их добровольный уход из жизни будет расценен как доказательство невиновности, как правило, не сбывались. Даже такая форма протеста против царящего в стране не гарантировала безопасность родных и сохранение доброго имени жертвы. Например, как “члены семьи предателя” в 1937 году были репрессированы родственники Всеволода Игнатовского: расстреляны сыновья Юрий и Валентин, а его вдова осуждена на 8 лет лагерей. Жена Яна Гамарника была приговорена к 8 годам тюремного заключения, а затем еще к 10; она умерла в лагере, его дочь отправили в детдом. В 1937 году были арестованы мать, брат, сын, и три сестры жены упомянутого выше П.П. Любченко.

Документы свидетельствуют, что причиной самоубийства нередко становилась невозможность вынести “методы советского следствия”. Так в докладной записке 1939 г. прокурора БССР Новика “О недопустимых действиях, допускаемых при допросах в органах НКВД” отмечалось:

“В больницу (Наровлянский район) был доставлен Бачино Франц Антонович, раненый гвоздем в грудь, где ему оказана медицинская помощь. По объяснению Бачино, он ранил себя, желая покончить самоубийством, ввиду избиений его в РО НКВД. Об этом райпрокурору стало известно уже после того, как Бачино был расстрелян по решению НКВД БССР за шпионаж” (11). /11. НАРБ. Ф. 4. Оп. 21. , д. 1724, л. 16./

О том, какой ужас вызывал у простых людей «беспредел» карательных органов, свидетельствует следующий факт. В 1938 году за воровство 2 кг муки колхознице колхоза “Путиловец” Меховского района Павленко Евдокии Яковлевне бригадир пригрозил, “что она, Павленко, за воровство муки будет отвечать в уголовном порядке и ей будет не менее 10 лет”. Колхозница незамедлительно повесилась. Далее в докладной отмечалось: “Среди колхозников на месте проведена соответствующая разъяснительная работа” (12). /12. НАРБ. Ф. 4. Оп. 21. , д. 1315, л. 163./

После “ликвидации нацдемов и врагов народа” последовала следующая волна репрессий. Теперь врагами стали те, кто провел предыдущие этапы кампании –руководители “доблестных органов” ОГПУ-НКВД. Начали стреляться люди с “железным сердцем”. Покончили с собой: комиссар государственной безопасности 3-го ранга, один из ближайших сотрудников Н.И. Ежова и организатор массовых репрессий В.М. Курский, комиссар государственной безопасности 3-го ранга М.И. Литвин.

После ХХ съезда КПСС и начавшейся кампании по разоблачению “культа личности” застрелился один из руководителей ГУЛАГа генерал-полковник К.А. Павлов, а несколько позже, после начала расследований в МВД, – заместитель министра внутренних дел по войскам, Герой Советского Союза генерал И.И. Масленников.

ххх

Даже выборочное знакомство с материалом свидетельствует, что тоталитарная власть нетерпимо относится к любому проявлению свободного выбора человеком своей судьбы. В том числе и к такой его крайней форме как самоубийство. И одновременно она легко жертвует тысячами граждан, «мешающими», по мнению партийного руководства, «правильному» развитию общества. А «полезных» граждан эта власть постоянно побуждает к самопожертвованию, в том числе и прямому – через альтруистическое самоубийство (прославление подвигов Матросова и Гастелло, лозунг “последняя пуля себе” и т.д.).

Советская эпоха дает богатый материал для иллюстрации и осмысления множества фактов подавления в человеке одного из наиболее сильных инстинктов – инстинкта самосохранения. В преодолении “воли к жизни” СССР преуспел как ни одно другое государство минувшего столетия.

Ирина РОМАНОВА, альманах “Деды”, выпуск 3.

Пакінуць адказ

Ваш адрас электроннай пошты не будзе апублікаваны. Неабходныя палі пазначаны як *

Гэты сайт выкарыстоўвае Akismet для барацьбы са спамам. Даведайцеся пра тое, яе апрацоўваюцца вашы дадзеныя.