Інстытут беларускай гісторыі і культуры

Голодомор в Беларуси

golodomorБеларусь, также как Украина, Поволжье и Казахстан, пережила в 1932—34 годы трагедию Голодомора. Массовый голод, царивший в то время на территории бывшего СССР, к настоящему времени наиболее исследован в контексте украинской истории и официально признан правительственными организациями многих стран как акт геноцида.

О глубоком осмыслении этой трагедии нашими соседями свидетельствует принятый в 2006 году закон «О Голодоморе 1932—333 гг. на Украине». В этом документе Голодомор назван «геноцидом украинского народа». В Киеве создан музей Голодомора. Украинцы хотят увековечить память о миллионах сограждан, ставших жертвами насильственной коллективизации и волюнтаристской экономической политики Сталина и его соратников.

В Беларуси этот период остается малоизученным, поэтому трудно установить точные цифры жертв.

Одной из попыток осмысления трагедии в контексте нашей истории стала беларуско-украинская научно-практическая конференция «1929—1934: Сталинская “революция сверху”, или уничтожение крестьянства и Голодомор в Беларуси». Факты, приведенные в докладах беларуских историков Ирины Романовой, Василия Матоха, Якова Басина и Игоря Кузнецова показали, что Голодомор в Беларуси хотя и был менее масштабным, чем в Украине, повлек не менее тяжелые последствия.

Массовый голод 1932—34 гг. в СССР явился результатом насильственной коллективизации, которая привела к упадку сельского производства. Однако Сталин объяснял неудачи в этой отрасли тем, что крестьяне просто прячут хлеб, чтобы потом продать. В Беларуси, как и в других республиках, развернулась решительная борьба со «спекулянтскими элементами и саботажниками хлебозаготовок… вплоть до выселения их из пределов Белоруссии, не останавливаясь перед применением расстрела в отношении наиболее злостных».

Колхозы, признанные саботажниками, заносились на «черную доску», что фактически означало голодную смерть для местных жителей. В таких колхозах торговля запрещалась, из магазинов забирали все товары, досрочно взыскивали кредиты и ссуды, склады с зерном для потребления опечатывали, семенной фонд распределяли между другими колхозами, закрывали мельницы, вели жестокую борьбу с помолом на ручных жерновах.

С марта 1932 года райисполкомы получили разрешение Совнаркома БССР заносить на «черную доску» уже отдельные деревни. Одновременно прошла новая волна арестов, ссылок и исключения из колхозов «кулаков» и «подкулачников».

В результате проведенной кампании по выселению и раскулачиванию в Беларуси было разрушено большое количество хозяйств. В ряде колхозов даже не осталось работников. При этом государство составляло планы заготовок наугад, а для достижения необходимых результатов стремилось выжать из крестьян максимум, используя все возможные способы: угрозы, насилие, репрессии.

Все это вело к дезорганизации сельского хозяйства. А неблагоприятные погодные условия 1931 и 1932 годов еще больше ухудшили положение в стране. Последствием стал массовый голод. Сообщения о голоде в БССР поступали с мест с лета 1932 года:

«Положение в районе /Туровском/ с обеспечением хлебом нуждающейся части колхозников до чрезвычайности напряженное. Для погран. колхозов: Малишева – 130 хозяйств, расположенных на самой границе, колхоз Дзержинский – 140 хозяйств /…/ совершенно сидят без хлеба /…/ опять началось хождение колхозников с сумками по деревням в порядке побиранничанья… Конец сева в этих колхозах характерен невыходами на работу по причине голодания и невозможности физически работать».

По результатам инспекции этого же района в Наркомат РКИ /рабоче-крестьянской инспекции/ поступило сообщение:

«Вследствие отсутствия точного учета вымоченных посевов для составления плана заготовок у части населения забрали последний хлеб, и уже сейчас имеются факты голодной опухоли (Тонеж, Бухча)».

С лета 1933 года сигналы в центр о голоде на местах стали массовыми. Так, в Узденском районе в 8 колхозах насчитывалось 1290 человек, которым требовалась помощь хлебом. Аналогичное положение сложилось в Ушачском районе где «многие колхозники уже теперь не имеют хлеба и питаются разными суррогатами». В Житковичском районе, согласно докладной записвке, в тяжелом положении находились 33 колхоза, или около 4,5 тысяч человек. В 68 колхозах зоны Климовичской МТС из 4200 семей 3000 не имели вообще никаких продуктов. Не было хлеба и в Пуховичском районе, где люди болели и не могли выйти на работу.

«…Отмечены случаи отказов от работы со стороны отдельных колхозников колхоза «Перамога» на почве недоедания и голода. В этом колхозе на протяжении последних нескольких месяцев почти совершенно отсутствует хлеб, картофель, крупа и т.д., и колхозники в большинстве случаев питаются травой, которую варят и забеливают молоком. За последнюю неделю имеются случаи опухания у отдельных колхозников ног, рук, лица, и во время работы валятся с ног. /…/ Среди колхозников царит упадочное настроение и паника. Ожидают смерти и просят разным лицам забрать у них детей и спасти их от голодной смерти. По имеющимся данным, аналогичное положение имеет место в колхозах «Молотова» и «Луч Социализма» Острошицко-Городецкого с/с» (Минский район).

На Гомельщине из 93 колхозов в 45 вообще отсутствовали продукты питания. Крестьянам приходилось есть коренья и листья. От истощения они не могли выполнить даже половину нормы на прополке и на сенокосе, а некоторые умирали…

Отсутствие хлеба и голод вызывали массовое уничтожение скота, который и без того падал по причине нехватки кормов.

Люди покидали деревни. Кто-то нищенствовал, кто-то бежал на заработки в города и даже в Польшу, другие писали жалобы Сталину и Калинину, большинство же «крало» собственное зерно, чтобы не дать государству отобрать его путем хлебозаготовок, сводило свою скотину из колхозных хлевов.

Власти объясняли все это деятельностью антисоветских и «разложившихся» элементов, а факты нищенства квалифицировали не иначе как диверсии «классового врага» и агентов Польши «с целью агитации против советской власти».

И в последующем, вместо того, чтобы помочь крестьянам, власть стремилась наказывать «виновных». Закон от 7 августа 1932 года за кражу колхозной и кооперативной собственности (печально знаменитый закон «о трех колосках» – Ред.) предусматривал уже высшую меру наказания – расстрел*.

/* Большевиков явно вдохновляли английские законы 1536 и 1547 гг. о бродяжничестве, по которым людей, насильно согнанных дворянами с земли и лишенных своих хозяйств, дворянские суды объявляли «бродягами» и приговаривали к жестоким наказаниям вплоть до повешения. – Прим. ред./

Достаточно типичным для того времени выглядит следующий факт. 21 августа 1933 года Могилевское управление ОГПУ арестовало в Костюковичском районе 56 человек. Под пытками они «признались», что являются врагами советской власти, саботажниками и т.д., на основании чего их выслали в Западную Сибирь. Однако истинной причиной их ареста послужили плохо обработанные поля.

Благодаря драконовским репрессиям хлебозаготовки увеличивались. Но производство продуктов питания снижалось. Поэтому продуктов для городов становилось все меньше.

В 1931 году правительство пошло на снижение карточных норм для многих категорий населения, а целые группы трудящихся вообще лишило обеспечения. В 1932 году было введено еще более жесткое ограничение хлебных норм для рабочих, а члены их семей вообще не получали продукты по карточкам. При этом цены на рынке росли, денег на приобретение продуктов не хватало. На почве недоедания широко распространились тиф туберкулез, оспа. Рабочие бросали фабрики и заводы, крестьяне бежали из деревень.

В некоторых местах протест принимал агрессивные формы. Наиболее известное такое выступление – Борисовский голодный бунт в апреле 1932 года.

После объявления городских властей об уменьшении нормы выдачи хлеба и снятия с централизованного обеспечения детей рабочих и служащих 3-й категории (наименее важной, с точки зрения государства) в Борисове возник стихийный митинг, который стал предвестником массовых выступлений. Через два дня заместитель полномочного представителя (ПП) ОГПУ по БССР Дукельский и заведующий секретно-политическим отделом ПП ОГПУ по БССР Зубрицкий сообщали в ЦК КП(б)Б:

«7-го апреля как в самом городе, так и в пригороде Ново-Борисов последовали массовые выступления преимущественно женщин, в результате чего была разгромлена хлебная лавка и расхвачен хлеб из двух повозок, следовавших к хлебным магазинам. Со стороны наводнивших улицы толп женщин и частично мужчин количеством 300 до 500 человек раздавались антисоветские выкрики и призывы».

При этом городское руководство полностью утратило контроль над ситуацией. ОГПУ отмечало:

«…в советских учреждениях и ЦРК царила полнейшая растерянность. Сотрудники в первый же день по приходе толпы разбежались».

Ближе к ночи прошли аресты. Однако утром 8 апреля волнения и погромы хлебных лавок возобновились. При этом рабочие многих предприятий и строек Борисова хотя и не приняли участия в выступлениях, но не вышли на работу. Волнения стихли только 9 апреля, когда возобновились поставки хлеба, а норма выдачи его детям была увеличена до 200 грамм.

Летом того же года зафиксированы активные выступления крестьян, прежде всего так называемые «бабские бунты». Так, из Толочинского района 30 июня 1932 года сообщили в Минск:

«Старые методы устарели и больше не годятся для дальнейшей работы, ибо женщины вооружились кольями и идут на нас в наступление».

Из Кормянского района докладывали:

«16 августа от поджога сгорели постройки председателя Руднянского колхоза. 20 августа ограблено Бычанское сельпо (…) 22 августа от поджога сгорело колхозное гумно с зерном»…

Доведенные до крайности крестьяне отказывались выходить на работу, выходили из колхозов, забирали свою скотину и сельхозинвентарь. Самовольно захватывали и делили землю и посевы для единоличного пользования.

При всем ужасе ситуации советские средства массовой информации /газеты, радио, кинохроника – Ред./ упорно не признавали факт голода в СССР. Зато все советские газеты зимой и весной 1932—33 гг. взахлеб расписывали читателям страшный неурожай и голод во всем остальном мире. «Это не кризис, это катастрофа» – так называлась статья о Польше, рассказывавшая о крестьянах, просящих милостыню, чтобы прокормиться. «Вымирающие деревни» – это статья о Чехословакии. «Зарубежное крестьянство в тисках нищеты и разорения» – название передовицы, сообщавшей, что фермеры США и Канады находятся на грани банкротства, а в Польше, Словакии, Закарпатской Украине, Венгрии, Румынии, Югославии и Болгарии – катастрофический неурожай пшеницы.

Советские власти и газеты скрывали сообщения о голоде, отобравшем жизни у миллионов сограждан. Молчали они и о репрессиях, обрушившихся на тех, кто выражал недовольство. Власть не признавала голод, поэтому не могло быть и речи о спасении людей.

Дальнейшее сокрытие правды об этой трагедии привело к тому, что мы до сих пор не знаем не только имен репрессированных, но и их реальное количество. Неизвестно даже то, сколько человек было арестовано и наказано в самом крупном выступлении горожан БССР – Борисовском бунте. До сих пор точно не установлено число наших граждан, которые в 1932—34 гг. умерли от голода, были казнены, сосланы в Сибирь или на Север, покинули родину в поисках хлеба.

Озвученные во время беларуско-украинской конференции факты заставляют более внимательно взглянуть на события 30-х годов, ибо последствия той трагедии влияют и на сегодняшние реалии.

Можем ли мы утверждать, что Голодомор в Беларуси – это геноцид, сознательно и целенаправленно осуществленный коммунистическим режимом в 30-е годы ХХ века?

Участник конференции, председатель секции «Мемориал» Беларуского добровольного общества охраны памятников истории и культуры Вячеслав Сивчик считает:

«…насильственная коллективизация и массовые репрессии 30-х годов против беларуского крестьянства были попыткой уничтожения беларуской нации».

Историк Яков Басин, анализируя ситуацию с точки зрения международного права, сделал вывод:

«…термин «геноцид» в данном случае вполне правомерен, так как в событиях прослеживается намерение властей наказать непокорное крестьянство голодом, чтобы и впредь было неповадно протестовать против советской власти».

А историк Игорь Кузнецов выразил уверенность, что репрессии в отношении беларуских крестьян, составлявших 75 % всех жертв, когда-нибудь и на международном уровне будут названы геноцидом.

Литература для углубленного изучения вопроса

Врублевский А.П., Протько Т.С. Из истории репрессий против белорусского крестьянства. 1929—1934. Минск: «Навука і тэхніка», 1992.

Заерко А.Л. Побеги из ада (История белорусского крестьянства). СПб: «Невский простор», 2003. – 302 с.

Лыч Г. Трагедыя беларускага сялянства. Мінск: Інстытут кіравання, 2003. – 268 с.

Протько Т.С. Становление советской тоталитарной системы в Беларуси (1917 – 1941 гг.). Минск: «Тессей», 2003. – 688 с.

Сарокін А. Рэха эпохі крайнасцяў: Беларуская вёска ад Дэкрэта да Кодэкса аб зямлі (1917—1990-я гады.). Мінск: “Права і эканоміка”, 2005. – 304 с.

Автор: Владимир Давыдовский, / Из журнала «Абажур», 2008, № 3, с. 53—56. Перевод А.Е. Тараса./

Источник: альманах «Деды», выпуск 5.

3 идей о “Голодомор в Беларуси

  1. Виталий

    Лилиана Лунгина: «Польша уже кончилась, Советский Союз еще не начался. После пяти дней дороги, мы подъезжаем к цели. Поезд остановился в Негорелом, где в то время проходила граница. Помню как сейчас: я переступила порог вокзала и вскрикнула – в зале полным-полно народу. Все одеты в лохмотья, изможденные, бледные. Все лежат вповалку на полу, подложив под голову мешки или берестяные котомки. Женский крик, детский плач.

    На площади перед вокзалом людей еще больше, лежат еще теснее. Они что, неживые? Или спят? Откуда они взялись и куда бегут? Какой-то ребенок поднял на меня умоляющий взгляд: «Хлеба!» Холод пробрал меня до костей. Я задрожала. Мне тринадцать лет, я приехала из Парижа, и вот первое, что я вижу в стране, где мне теперь предстоит жить. Слезы потекли у меня по лицу. Мама, тоже в смятении, сжимает мою руку: «Не плачь! Здесь другая жизнь». – «Я никогда, никогда к этому не привыкну! Не хочу ехать дальше! Мама, мне страшно, давай вернемся!» – «Невозможно, мы пересекли границу. Мы уже по другую сторону!». 30-е годы, Негорелое, БССР

  2. Игорь

    14 апреля 1932 года бюро ЦК КП(б)Б, куда стекались помимо рапортов ГПУ докладные записки Борисовского райкома и специально посланной в город парткомиссии, принимает состоящее из 16 пунктов постановление. В нем главной причиной бунта называется «отсутствие действительно большевистской работы и повседневного внимания со стороны парт. и профорганизации к вопросам рабочего снабжения, отсутствие развернутой политической работы в массах, растерянность и притупление классовой бдительности со стороны части партийной организации». (Ограничились, оказывается, борисовские парттоварищи собраниями производственных «треугольников» — вместо того чтобы популярно разъяснить массам политико-диетическую целесообразность урезанных продпайков.)

  3. Вольф

    Голодомор – не геноцид,
    но хрен не слаще редьки.
    Хлебнули горюшка отцы
    в далёком тридцать третьем.
    В колхозы – скот, неурожай,
    тотальные поборы.
    Ведь мужичка, оно – не жаль.
    Опора Власти – город.
    А год спустя – «расстрельный съезд».
    Реляции, доклады:
    «Кто не работает – не ест!»…
    Срывался люд с оседлых мест,
    в обход заградотрядов.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *