Інстытут беларускай гісторыі і культуры

Эвакуация… на тот свет

Без права на помилование.

С началом войны и оккупации система тюремного управления НКВД в БССР перестала существовать. Но что стало с людьми, содержавшимися в колониях и тюрьмах, по сей день остаётся малоизвестной страницей беларуской истории. Эвакуация заводов, предприятий, учреждений, мирного населения и материальных ценностей широко освещалась в послевоенной советской литературе как «беспримерная в мировой истории, поистине героическая и драматическая эпопея». Но о далеко не героическом эпизоде – эвакуации заключенных – предпочитали молчать.

Страна Советов встретила войну с густой сетью учреждений тюремно-лагерной системы ГУЛАГа и тюремного управления НКВД. На территории БССР накануне войны находились 24 исправительно-трудовых лагеря, в которых к 1 января 1941 года содержалось 8544 человека (в среднем, 356 человек на один ИТЛ). Они предназначались для содержания осужденных за уголовные преступления на срок лишения свободы до 3 лет. «Контрреволюционеры», опасные уголовники и рецидивисты свой срок в лагерях отбывали за пределами БССР.

В БССР имелись 4 трудовые колонии для несовершеннолетних правонарушителей. Сколько в них содержалось подростков – неизвестно. Каждая колония была рассчитана на 350—400 человек.

Наряду с лагерями в республике в июне 1941 года функционировали 32 следственные и срочные тюрьмы. Они предназначались для содержания подследственных, а также некоторых категорий лиц, осужденных за контрреволюционные и тяжкие уголовные преступления. В Полесской, Могилевской и Гомельской областях было по одной тюрьме; в Витебской, Брестской, Пинской и Витебской – по три; в Белостокской и Вилейской областях – по четыре; в Минской области – пять, в Барановичской – семь тюрем. Самой маленькой была тюрьма № 17 в Столбцах – 60 мест, самой большой – тюрьма № 23 в Бресте – 2680 мест. Вообще, в Западной Беларуси тюрем и заключенных было значительно больше, чем в Восточной, и это не удивительно. Восточную Беларусь за 20 лет советской власти уже основательно очистили от «врагов народа», интеллигенции и «бывших людей». В западной же части республики эта работа находилась в самом разгаре.

За день до начала войны (21 июня) нарком госбезопасности НКВД БССР Лаврентий Цанава докладывал первому секретарю ЦК КП(б)Б Пантелеймону Пономаренко об итогах проведенной в западных областях БССР «операции по аресту участников контрреволюционных организаций и выселению членов их семей». В докладе указано, что «операция, по заранее утвержденным планам, была начата в ночь с 19-го на 20-е июня одновременно по всем западным областям Белорусской ССР и в основном закончена в тот же день – 20 июня до 15 часов дня. В результате проведенной операции всего репрессировано – 24.412 душ».

Без лимита

Одинаковой характеристикой для тюрем и западных областей, и восточных была переполненность. Расчетное количество заключенных превышалось в несколько раз. Журнал НКВД СССР о численности заключенных в тюрьмах свидетельствует – 10 июня 1941 года в брестской тюрьме № 23 при наличии 2680 мест содержались 3807 человек. В минской тюрьме № 1 («Володарка») на 1000 мест содержалось 1867 заключенных, в Белостокской тюрьме № 18 вместо 1100 зэков – 2194. И так везде. Рекорд принадлежал небольшой тюрьме № 10 в Мозыре – вместо положенных 150 заключенных туда втиснули 635 (превышение более чем в 4 раза!). Страшно представить, в каких условиях содержались люди, ожидавшие «самого справедливого в мире» суда.

Всего же, как сообщает журнал НКВД, на 10 июня 1941 года в 32 белорусских тюрьмах содержались 25.860 человек (при расчетной вместимости 16.954 места). И это без учета тех, кого арестовали и заключили в тюрьму в период с 10 по 21 июня, а таких было, как минимум, еще несколько тысяч человек. Например, по свидетельству секретаря Гродненского горкома КПБ, 22 июня в Гродненской тюрьме находилось 3500 заключенных (10 июня их было 1765).

Точных сведений о том, сколько всего было заключенных в беларуских тюрьмах 22 июня, нет, и установить их уже никогда не удастся. Практически все тюремные учетные документы были уничтожены в июне 1941 года либо достались немцам. Но, по косвенным данным, можно полагать, что заключенных было не менее 30 тысяч.

Охраняла заключенных Беларуси и Литвы 42-я бригада конвойных войск НКВД СССР (штаб в Минске). В ее состав входили 226-й и 240-й конвойные полки. 226-й полк дислоцировался в Минске (с подразделениями в Вилейке, Заславле, Молодечно, Свенцянах и Глубоком), а 240-й полк – в Вильнюсе. Кроме них, в состав бригады входили 131-й отдельный конвойный батальон (ОКБ) со штабом в Гродно, 132-й ОКБ со штабом в Бресте, 135-й ОКБ со штабом в Барановичах.

За линию фронта

22 июня 1941 года перед руководством СССР встал вопрос, что делать с многотысячной армией зэков, содержавшихся в тюрьмах и колониях западных областей СССР, оказавших прифронтовой зоной. Призывать в армию – немыслимо. Даже родственникам репрессированных в начале войны не доверяли защищать Родину. Отпустить – значит предъявить немцам, а за ними и всему миру живых свидетелей преступной практики НКВД. Заключенных надо было вывезти на восток, в тюрьмы и лагеря внутренних областей СССР. Но в условиях неразберихи начала войны, когда немцы продвигались вперед быстрее, чем советские стратеги успевали отмечать это на картах, такая задача обещала быть невероятно сложной.

В архивах Беларуси и России выявлено достаточно документов, позволяющих в общих чертах проследить, как шла эвакуация заключенных из тюрем БССР на восток в июне 1941 года и освещающих некоторые драматические эпизоды этой эвакуации.

22 июня правительство СССР не отдавало никаких указаний об эвакуации тюрем. Тюремное управление НКВД ограничилось передачей по телефону начальникам тюрем приказа перейти на казарменное положение и усилить охрану. Никто в Москве и Минске не мог предположить, что обрушилась вся советская граница, и что немцы за один день продвинутся на несколько десятков километров.

Связь c тюрьмами городов Брест, Белосток, Ломжа, Гродно была потеряна уже в первый день войны. На протяжении нескольких дней ЦК КПБ и НКВД БССР оставались в полном неведении относительно судеб заключенных и охранников этих тюрем.

Вечером 22 июня начальник Волковысской тюрьмы сообщил по телефону в тюремное управление НКВД БССР, которое возглавлял Степанов, что к городу подходят немцы (до ближайшего участка границы от Волковыска тогда было около 100  км.). Ему отдали распоряжение пешком вывести заключенных в Барановичи. Было также решено начать эвакуацию тех тюрем западных областей, с которыми еще была телефонная связь (из 21 тюрьмы западных областей БССР удалось связаться только с девятью).

23 июня советское руководство осознало, что необходимо принимать срочные меры по вывозу заключенных. Заместитель наркома внутренних дел СССР В.В. Чернышов передал по телефону наркому внутренних дел БССР Матвееву указание Берии о немедленной эвакуации тюрем. Был составлен план, по которому предполагалось вывезти в Поволжье, на Урал и в Сибирь 16.357 заключенных из тюрем западных областей БССР.

НКВД БССР передал этот приказ конвойным войскам. Командир 42-й бригады конвойных войск Плеханов после 8 часов утра 24 июня направился в свою часть, чтобы передать приказ личному составу и выехать на запад для эвакуации тюрем. Но по дороге он был убит (при каких обстоятельствах – неизвестно) и приказ передан не был. В любом случае, как сообщал позже начальству заместитель Степанова Опалев, «это мероприятие уже запоздало, т.к. в 10 часов утра 24.06 приехали в г. Минск сотрудники тюрем Новогрудка, Барановичей, Лиды, Несвижа, Бреста, которые передали, что все города Барановичской, Белостокской, Брестской областей эвакуированы 23.06 и часть их уже заняты немцами». Под «эвакуацией городов» подразумевалась эвакуация партийно-советских, чекистских и тюремных начальников – никто из заключенных, не говоря уже о местном населении, вывезен не был.

Позже, по требованию тюремного управления НКВД БССР, начальники тюрем и их заместители написали рапорты, которые в виде докладной записки 3 сентября 1941 года были переданы начальнику тюремного управления НКВД СССР Никольскому. Подписал этот документ заместитель начальника тюремного управления БССР лейтенант госбезопасности Опалев.

Из его докладной записки, вкратце пересказывающей рапорты начальников тюрем и подводящей итог результатам эвакуации заключенных из Беларуси, вырисовывается картина паники и хаоса, царивших в тюрьмах БССР в июне 1941 года.

Эвакуация или бегство?

Немецкие снаряды и бомбы, обрушившиеся на Брест и Гродно ранним утром 22 июня, не миновали и тюремных стен. Из рапорта начальника брестской тюрьмы Шафоростова: «Зажигательными бомбами были подожжены: адмкорпус, общежитие, склады, клуб. Корпус тюрьмы был пробит артиллерийским снарядом».

Шафоростов связался по телефону с местными начальниками НКВД и НКГБ, которые приказали держать оборону силами охранников тюрьмы (17 винтовок и пулемет), обещая прислать подкрепление. Когда через несколько часов немецкие солдаты начали приближаться к тюрьме, Шафоростов послал связного за обещанным подкреплением, но ни в НКВД, ни в НКГБ уже никого не было – все «эвакуировались». Начальник тюрьмы принял решение бросить объект вместе с заключенными и отступить. Как сообщал очевидец тех событий, секретарь Брестского райкома комсомола Ромма, в тот же день вырвавшиеся из тюрьмы заключенные начали грабить городские склады и магазины, «занялись пьянкой и приветствием вступления германских фашистских войск в город: «Да здравствует освободитель Гитлер» и т.д.» Часть охранников тюрьмы не успела уехать из города – немцы отлавливали их с помощью заключенных и расстреливали прямо на улицах.

В Гродно утром 22 июня взрывной волной от бомбы, упавшей во двор тюрьмы, вышибло двери камер, но охране удалось перевести заключенных в главный корпус. Днем главный корпус прямым попаданием был разрушен – много заключенных погибло. Ближе к ночи третья бомба разрушила часть второго корпуса. Заключенным удалось вырваться из тюрьмы, и, несмотря на открытый охраной огонь на поражение, разбежаться по городу. Начальник тюрьмы попытался связаться с местным НКВД и НКГБ, однако те, как и их брестские коллеги, уже «эвакуировались». Тюрьма была оставлена.

В Ломже начальник тюрьмы Гаркевич при приближении немцев по личной инициативе освободил бывших военнослужащих и людей, осужденных по указу об уголовной ответственности за опоздания на работу, прогулы и т.п., остальных заключенных закрыл  в камерах и вместе с охраной покинул город в 12 часов дня 22 июня. Местные руководители НКВД и НКГБ, к которым он неоднократно обращался, «из города выехали, оставив тюрьму на произвол».

Начальник тюрьмы Белостока по приказанию начальника УНКВД запер заключенных в камерах и с личным составом покинул город 23 июня.

Под обстрелом

Если перечисленные тюрьмы, крупнейшие в БССР, находились прямо у границы и с первых же часов войны оказались блокированными, то у персонала остальных тюрем западных областей были в запасе, как минимум, сутки, а то и несколько дней для эвакуации. Что же происходило в них?

Тюрьма г. Волковыска уже упоминалась выше. В 23 часа 22 июня конвой вышел из Волковыска в Барановичи под командованием начальника тюрьмы Ладугина. Но его пункт назначения уже не существовал. 23 июня барановичскую тюрьму обстреляли из пулеметов немецкие самолеты. Местное руководство НКВД и НКГБ «выбыло» из города в полном составе. Не имея никаких указаний, начальник барановичской тюрьмы «растерялся, дал распоряжение заключенных оставить в тюрьме и спасаться личному составу» (кстати, Барановичи были взяты немцами лишь 26 июня). Волковысский конвой заключенных пропал без вести. Как утверждал Опалев, Ладугин из Беларуси просто сбежал.

Совершенно исключительный случай произошел в Новогрудке. 23 июня город начали бомбить, начальник местной тюрьмы Крючков «всех заключенных из тюрьмы вывел и посадил в вагоны. На станции на конвой напали местные жители, ворвались в вагоны и освободили заключенных». Во время перестрелки с нападавшими Крючков был ранен в руку.

В Кобрине, Пружанах, Лиде и Слониме начальники тюрем бросили заключенных запертыми в камерах и бежали вместе с охраной. Причем начальник слонимской тюрьмы Сокоушин скрылся вместе с денежной кассой тюрьмы (Пружаны были захвачены немцами 23 июня, Слоним – 24-го).

В Несвиже начальник тюрьмы Арусланов под конвоем отправил заключенных на железнодорожную станцию Городея для эвакуации. Из рапорта Арусланова:

«По дороге налетели самолеты, приняв колонну за воинскую часть и начали бомбить и обстреливать из пулеметов с пикирующего полета. В результате заключенные разбежались».

В восточных областях Беларуси, где у персонала тюрем была, по меньшей мере, неделя для эвакуации зэков, не были вывезены заключенные из Слуцка, Борисова и с железнодорожной станции Приямино. Из докладной записки Опалева:

«23 июня начальником Слуцкого горотдела НКВД политруку тюрьмы Хосию дано распоряжение оставить заключенных в тюрьме, а надзорсоставу эвакуироваться. Политрук Хосия первый забрал машину, посадил в нее свою семью, выехал из Слуцка, бросив все».

Начальник тюрьмы г. Борисова Больных 26 июня во время бомбардировки города «вывел из тюрьмы заключенных и повел пешим строем по автомагистрали на Смоленск. Дорогой налетевшими самолетами колонна была обстреляна, заключенные разбежались. Никаких мер к поимке заключенных Больных не принял, из Белоруссии выехал неизвестно куда».

Начальник временной тюрьмы в Приямино Мась «при обстреле тюрьмы из пулеметов всех заключенных закрыл в бараках (инвалиды-бытовики) и вместе с надзорсоставом эвакуировался в г. Могилев».

«Выбыли по первой категории»

Одна из самых мрачных страниц эвакуации тюрем – незаконные расстрелы заключенных. Нигде в документах цель этих расстрелов не сформулирована в явном виде. Видимо, она заключалась прежде всего в том, чтобы не оставить противнику свидетелей преступлений НКВД и сталинского режима.

4 июля 1941 года заместитель наркома внутренних дел СССР Чернышов и начальник тюремного управления НКВД СССР Никольский направили Берия докладную записку с предложением о «разгрузке тюрем от заключенных». В ней было сказано:

…«Дальнейший вывоз заключенных из тюрем прифронтовой полосы, как вновь арестованных после проведенной эвакуации тюрем, так и в порядке расширения зоны эвакуации, считаем нецелесообразным, ввиду крайнего переполнения тыловых тюрем.

Необходимо предоставить начальникам УНКГБ и УНКВД (совместно), в каждом отдельном случае, по согласованию с военным командованием решать вопрос о разгрузке тюрьмы от заключенных в следующем порядке. Вывозу в тыл подлежат только подследственные заключенные, в отношении которых дальнейшее следствие необходимо для раскрытия диверсионных, шпионских и террористических организаций и агентуры врага.

Женщин с детьми при них, беременных и несовершеннолетних, за исключением диверсантов, шпионов, бандитов и т. п. особо опасных, – освобождать. Всех осужденных по Указам Президиума Верховного Совета СССР от 26. 6, 10. 8 и 28.12 — 1940 г. и 9.4 с. г. (за прогулы и опоздания на работу – Авт.), а также тех осужденных за бытовые, служебные и другие маловажные преступления, или подследственных по делам о таких преступлениях, которые не являются социально опасными, использовать организованно на работах оборонного характера по указанию военного командования, с досрочным освобождением в момент эвакуации охраны тюрьмы. Ко всем остальным заключенным (в том числе дезертирам) применять ВМН – расстрел».

Эти предложения были законодательно оформлены Указом Президиума Верховного Совета СССР 12 июля 1941 года.

Но к 4 июля практически вся Литва, Западная Украина и Западная Беларусь уже были заняты немцами. Неизвестен ни один директивный документ о порядке эвакуации тюрем с этих территорий, в ряде случаев сопровождавшейся физической ликвидацией заключенных. Известно лишь, что ЦК КПБ весьма оперативно, уже 23 июня 1941 года, издал постановление о срочном приведении в исполнение приговоров в отношении заключенных, осужденных к высшей мере наказания – расстрелу. То есть, беларуские тюрьмы начали «разгружать» задолго до официального указа. Работники прокуратуры и НКВД приступили к проверке тюрем с целью выявления осужденных к ВМН и незамедлительного их уничтожения. В июле 1941 года в Мозырской тюрьме расстреляли 38 человек, приговоренных к высшей мере, в Гомельской тюрьме – 111. Но передать эту директиву в тюрьмы Западной Беларуси не успели.

В большинстве случаев решения о «разгрузке» тюрем принимали местные начальники охраны, НКВД и НКГБ, партийные чиновники, руководствуясь принципами «классовой бдительности» и «политической целесообразности».

В докладной записке Опалева говорится о следующих фактах:

«Политрук тюрьмы г. Ошмяны Клименко и уполномоченный Авдеев в момент бомбежки гор. Ошмяны самочинно вывели из камер 30 чел. заключенных, обвиняемых в преступлениях контрреволюционного характера и в подвале тюрьмы расстреляли, оставив трупы незарытыми. Остальных заключенных оставили в корпусах и покинули тюрьму со всем личным составом.

На второй день местные жители гор. Ошмяны, узнав о расстреле заключенных, пошли в тюрьму и, разбирая трупы, разыскивали своих родственников».

При эвакуации заключенных из тюрьмы города Глубокое:

«Заключенные поляки подняли крики: «Да здравствует Гитлер». Начальник тюрьмы Приемышев, доведя их до лесу – по его заявлению расстрелял до 600 человек. По распоряжению военного прокурора войск НКВД, Приемышев в Витебске был арестован. По делу производилось расследование, материал которого был передан члену Военного Совета Центрального фронта – секретарю ЦК КП(б) Белоруссии тов. Пономаренко. Тов. Пономаренко действия Приемышева признал правильными, освободил его из-под стражи».

В Гродно секретарь горкома КПБ Позняков 22 июня в 14 часов отдал распоряжение начальнику НКГБ всех контрреволюционных элементов, находящихся в тюрьме, расстрелять. Но, как уже говорилось выше, чекисты предпочли «эвакуироваться» и приказ выполнен не был.

Трагично сложилась судьба заключенных «Володарки». Опалев в своей докладной записке не описал ее эвакуацию, ограничившись невнятным: «о тюрьме г. Минска мною дано объяснение начальнику Оперативного отдела полковнику тов. Ильину». Куда подробней об эвакуации рассказано в оперсводке нового командира 42-й бригады конвойных войск подполковника Ванюкова:

«В ночь с 24 на 25.6.41 конвоем 226 полка в количестве 170 человек эвакуированы заключенные из всех тюрем г. Минска за реку Березина для отрывки окопов. В пути движения в районе Червень состав конвоя вместе с колонной заключенных подвергся сильной бомбардировке с воздуха, распоряжением начальника тюремного управления НКВД БССР Степанова заключенные за контрреволюционные преступления были расстреляны, а остальных распустили».

Число расстрелянных уточнено в докладной записке начальника 3-го отделения НКВД 42-й бригады КВ младшего лейтенанта ГБ Компанийца начальнику 3-го отделения НКВД СССР старшему майору ГБ Белянову от 11.7.1941: «26 июня силами снайперской роты из Минской тюрьмы было эвакуировано около 2000 заключенных, но ввиду систематических нападений на колонну с заключенными под местечком Червень при согласовании с руководством тюрьмы 209 политических заключенных были расстреляны, а заключенные, содержащиеся под стражей за бытовые преступления, освобождены».

Но, как свидетельствуют выжившие в той бойне, расстрелянных было значительно больше. Среди убитых в урочище Цагельня под Червенем были беларусы, поляки, украинцы, русские, литовцы (накануне эвакуации, 23 июня в Минск доставили заключенных из Каунасской тюрьмы). По воспоминаниям выживших, колонна заключенных, которую в ночь с 24 на 25 июня погнали из Минска на восток, состояла из 5—6 тысяч человек. Расстреливать их начали еще в Минске.

По свидетельству бывшего узника минской внутренней тюрьмы НКВД («американки») по фамилии Цодик, которого при подготовке книги о репрессиях 1930-х гг. «Нельзя забыть» в начале 1990-х гг. опросил Анатолий Майсеня, заключенные «американки» были расстреляны утром 25 июня в Тростенце, на том самом месте, где немцы позже построили лагерь смерти.

В беларуских документах почему-то не встречается термин, активно употреблявшийся украинским НКВД – «первая категория». Этим жутким эвфемизмом советского новояза обозначался расстрел. Вот выдержки из доклада начальника Тюремного управления НКВД Украинской ССР капитана госбезопасности Филиппова от 12 июля 1941 года:

«Львовская область – Из тюрем Львовской области убыло по 1-й категории 2464 человека, освобождено 808 заключенных, в основном обвиненных в бытовых преступлениях. Все убывшие по 1-й категории заключенные погребены в ямах вырытых в подвалах тюрем, а в гор. Злочеве в саду.

Тарнопольская область – По состоянию на 22.VI – в тюрьме г. Тарнополь содержалось 1790 заключенных. Из этого количества 560 чел. убыло по 1-й категории. Погребение произведено в вырытых специально для этой цели ямах, однако часть – 197 человек погребены в подвале НКГБ, мелко очень зарыты, операцию проводил начальник УНКГБ.

В тюрьме г. Бережаны по состоянию на 28.VI  содержалось 376 заключенных, убыло по 1-й категории 174 человека. Погребение произведено в расположении воинской части».

В двух тюрьмах Дрогобычской области, в гг. Самбор и Стрый убыли по 1-й категории 1101 чел.

В Перемышльской тюрьме убыло по 1-й категории 207 чел, в тюрьмах Станиславовской области убыло по 1-й категории 1 тысяча чел., города Луцка – 2 тыс., в Ковеле – 194, в Дубне – 260, из Черткова эвакуировано 954 заключенных, по дороге убыло 123 заключенных».

Элементарное сложение дает в сумме более 8 тысяч человек.

Расстрелы производились в тюрьмах и тех регионов Украины, которым оккупация не угрожала еще долгое время, например, в Кировоградской и Харьковской областях. Сколько заключенных эвакуировали – не установлено. Об их количестве косвенно свидетельствует тот факт, что НКВД УССР запросило для этой цели 1308 вагонов (умножив на 60, получаем цифру 78.480 человек!).

Неутешительные итоги

В своей докладной записке от 3 сентября 1941 года Опалев подвел предварительные, и весьма неутешительные для НКВД итоги. При наличии 32 тюрем в БССР, удалось провести эвакуацию лишь в 14 городах: Вилейке, Витебске, Глубоком, Гомеле, Дрогичине, Могилеве, Мозыре, Молодечно, Орше, Пинске, Полоцке, Столбцах, Столине, Червене. Причем понятие «эвакуированы» вовсе не означало, что всех заключенных вывезли (что стало, например, с большей частью узников Глубокской тюрьмы, объявленной «эвакуированной», сказано выше).

Как признает Опалев, «из остальных тюрем заключенные или были выведены из тюрем и разбежались по дороге во время налета на них немецких самолетов, или же были оставлены в тюрьмах при занятии городов немецкими войсками» (либо были расстреляны в тюрьмах и по пути следования – Авт.).

Об эвакуации исправительно-трудовых лагерей известно лишь, что на основании приказа НКВД СССР от 7 декабря 1941 года начальник управления ИТЛ НКВД БССР Раппе был арестован на 20 суток и уволен из органов. Причиной тому, как сказано в приказе, стала «безобразно» проведенная эвакуация – лишь 2 колонии из 24-х вывезли личный состав, имущество и заключенных.

22 января 1942 года заместитель начальника 1-го отдела тюремного управления НКВД СССР капитан госбезопасности Волхонский подготовил ряд статистических справок об итогах эвакуации тюрем западных областей СССР. Согласно им, БССР с большим отрывом лидировала по количеству заключенных, оставленных на оккупированной территории – 13.953 человека. Украинская ССР, с ее 78 тюрьмами, оставила врагам всего 3536 зэков. Это объясняется, в первую очередь, более быстрыми темпами продвижения немцев в Беларуси.

В ходе эвакуации тюрем БССР бежало в пути при бомбежке – 775, освобождено налетом банды – 76 (видимо, имеется в виду новогрудский эпизод), расстреляно в тюрьмах – 530, незаконно расстреляно конвоем в пути – 714 заключенных. Итого не удалось вывезти – 16.048 человек. В тюрьмы тыловых районов СССР эвакуированы 9573 человека.

Следует отметить, что эти цифры весьма условные и неточные. В справке Волхонского никак не отражены заключенные, погибшие при бомбежках гродненской и брестской тюрем. Термин «незаконно расстрелянные» следует понимать, как расстрелянные без указания вышестоящего руководства. А сколько было убито «законно»? И сколько расстрелянных не было учтено в справке Волхонского?

Например, о расстреле в урочище Цагельня известно из докладов Ванюкова и Компанийца. Но выявлены также массовые захоронения людей в деревнях Загорье и Высокий Стан, в урочищах Дубов Мост и Куколевская поворотка на Червенщине.

Для сравнения: в Украинской ССР во время отступления расстреляли в тюрьмах, согласно справке Волхонского, 8789 заключенных. Но, по данным украинских исследователей Олега Романова и Инны Федущак, в УССР при эвакуации в 1941 году было расстреляно около 22.000 человек.

Вопрос, на который не дают ответа сухие цифры этой справки – что стало с заключенными, оставшимися на оккупированной территории? Как свидетельствуют мемуары очевидцев и участников событий, почти все заключенные получили свободу и вернулись по домам (первое время немцы отпускали из концлагерей даже военнопленных – уроженцев и жителей БССР).

Страшные свидетельства

Немцы искусно пользовались тем, что НКВД не везде успевало замести следы своих преступлений. Для жителей оккупированных городов они устраивали экскурсии по тюрьмам, а если обнаруживали в тюрьмах трупы, предлагали горожанам опознать их. Останки людей, расстрелянных в тюрьмах, были продемонстрированы представителям Международного Красного Креста.

Стремясь любыми способами уничтожить антисоветские проявления в западных областях СССР, советский режим сам создавал антисоветские настроения в Западной Беларуси, Украине, Прибалтике. Бывшие заключенные, их родственники, репрессированные – все эти люди не ждали от советской власти ничего хорошего и были потенциальными рекрутами в немецкие части полиции, вооруженной охраны, вспомогательных частей, а в дальнейшем – отрядов «лесных братьев».

Мемуаров и воспоминаний заключенных, переживших войну – очень мало. Немногим удалось выжить в хаосе ее начала, пережить оккупацию, избежать смерти в советских лагерях и найти в себе силы описать увиденное. Но эти люди тоже имеют право на то, чтобы мы помнили о них.

Например, Борис Рогуля – беларус, уроженец Новогрудчины. Призванный в 1939 году в польскую армию, попал в плен к немцам. Летом 1940 года ему с товарищем удалось бежать и перейти немецко-советскую границу. Работал учителем немецкого языка в Любче. В январе 1941 года его арестовали сотрудники НКВД по обвинению в шпионаже в пользу Германии и «подготовке антисоветского мятежа». Сначала Рогулю допрашивали в барановичской тюрьме, а затем перевели в минскую «американку», где объявили приговор по его делу – расстрел. В ожидании казни Рогуля и встретил 22 июня.

В своих мемуарах «Жизнь под огнем», он вспоминал, что через несколько дней их вывели из тюрьмы и вместе с другой колонной заключенных пешком погнали на восток. По дороге, воспользовавшись суматохой, возникшей при бомбежке, Борису удалось перебежать в соседнюю колонну. Когда заключенных привели в Червеньскую тюрьму, охрана устроила сортировку заключенных на две группы – в одну отправляли тех, кто обвинялся по «политическим» и «антисоветским» статьям, во вторую – всех остальных. Во время сортировки Борис назвался чужим именем и сказал, что его арестовали за невыполнение плана. У конвоя не было с собой документов, чтобы проверить всех заключенных – они полагались на покорность людей. Бориса отправили во вторую группу, а первую, в которой набралось больше тысячи человек, куда-то увели. Позже оставшиеся услышали стрельбу. К утру охрана исчезла и оставшиеся в живых заключенные разбежались.

Воспоминания Рогули подтверждают свидетельства других очевидцев червеньских событий. Бывшие офицеры литовской армии Юозас Тумас и Йонас Петруйтис были арестованы в Литве в мае 1941 года и заключены в каунасскую тюрьму. Им предъявили обвинения по статье 58 УК РСФСР («контрреволюционные преступления»). К тому времени в Литве были арестованы практически все бывшие офицеры национальной армии. 24 июня заключенных каунасской тюрьмы доставили поездом в Минск, а ночью всех пешком повели в Червень. Из воспоминаний Й. Петруйтиса:

«Когда мы отошли от Минска километров 15, нам приказали не смотреть направо, но мы все равно увидели, что там такое. На краю соснового леса лежали двумя рядами заключенные – около 300 человек. Позже мне довелось разговаривать с двумя людьми, которые необычным способом спаслись из этой лежащей в лесу группы. Они мне рассказали, что в лесу  был устроен своеобразный суд. Судили два лейтенанта и трое рядовых НКВД. Во время этого суда все заключенные должны были лежать на земле, лицом вниз. Судившие вызывали их по одному и спрашивали, по какой статье и в чем обвиняется. Из этих трехсот человек спаслось, наверное, двенадцать, хотя сначала освободили 25 человек.  Кто хорошо знал уголовный кодекс и догадался солгать, например, что обвиняется по статье 153  (грабеж), тем, возможно и удалось спасти – им говорили идти на шоссе (тех, кто послушался, и пошел на шоссе, а не сбежал в лес, потом снова схватили и расстреляли). Оставшихся отводили в лес и убивали выстрелами в затылок».

Из воспоминаний Ю. Тумаса:

«Выстрелы по несчастным, измученным людям были слышны до самого Червеня. По нашим подсчетам, во время марша энкаведисты убили около 500—600 человек».

По свидетельству литовских офицеров, в Червень колонна пришла 26 июня. Мужчинам помоложе было предложено записаться в Красную Армию. По словам Тумаса, желающих нашлось достаточно много, но «политическим» записываться не разрешили. После этого оставшихся распределили на три группы. Одну из них оставили в тюрьме (после ухода конвоиров они разбежались), остальных вывели из тюрьмы. Колонны заключенных одна за другой следовали по дороге на Бобруйск. Сначала убивали тех, кто шел в задних шеренгах. Когда колонну довели до леса, конвойные, выстроившиеся по обе стороны дороги, в упор начали расстреливать людей. Спастись удалось нескольким десяткам человек.

Из воспоминаний поляка Януша Правдзиц-Шлясского, бывшего 22 июня 1941 года среди заключенных минской «американки»:

«Нас окружили сильной охраной и бегом погнали через горящий Минск. Наша группа насчитывала около 200 человек. В 5 км от  Минска нам дали отдохнуть в лесу, где собрали всех заключенных из минских тюрем.

Группа, к которой мы присоединились, насчитывала около 3000 человек. Она состояла из людей разного возраста: начиная от стариков и заканчивая 12-летними детьми обоего пола. Увидев рядом 12-летнюю девочку, я спросил, за что ее арестовали. Она с большой серьезностью и удивлением ответила: «За контрреволюцию и шпионаж». Родом она была из Несвижа.

Гнали нас форсированным маршем – тех, кто выбивался из сил и не мог идти дальше, был ли это ребенок, старик или мужчина – убивали на месте…»

Слова Я. Правдзиц-Шлясского совпадают с воспоминаниями литовцев – во дворе Червенской тюрьмы заключенных разделили на три группы, одну оставили в тюрьме, две были выведены ночью под охраной:

«Я с несколькими своими товарищами находился в левой группе. В ней было около 700 заключенных. Нас вывели из тюрьмы под сильной охраной (ночью) и погнали в восточном направлении. Через 3—4 км песчаная дорога вошла в лес. Мы услышали выстрелы сзади, оказалось, что конвойные начали стрелять по задним рядам колонны, хватая каждого по очереди за воротник и сбрасывая убитых с дороги. Мы ускорили шаг – тогда конвойные, находящиеся по обеим сторонам дороги, открыли по нам огонь. Мы упали. Через несколько минут конвой отдал приказ: «Бегите в лес, будем стрелять». Я лежал на дороге рядом с Витольдом Дашкевичем из Лиды, держа его за руку. Когда он, услышав приказ, хотел подняться, я его удержал. Большинство же поднялось, тогда охранники открыли ураганный огонь из автоматического оружия, кроме того – бросали гранаты. Грохот выстрелов заглушал крики и стоны.

Правую группу из Червеньской тюрьмы вывели в лес на поляну, окружили пулеметами и расстреляли. Для проверки, остался ли кто живой, по ним проехались автомобилями. Из той группы уцелел один тяжело раненый человек».

По утверждению автора книги «Марш смерти. Эвакуация заключенных из Минска в Червень. 24—27.06.1941» Иоанны Станкевич-Янущак, все выжившие в Червене люди свидетельствуют – число заключенных, расстрелянных НКВД возле Червеня, превышает 1000 человек. Выжило из тех групп, которых повели из Червенской тюрьмы на расстрел, около 80 человек.

Кроме воспоминаний очевидцев Червеньской трагедии, есть и другие, рассказывающие о судьбах заключенных тюрем БССР в июне 1941 года. Антон Шукелойть – беларус, уроженец Ошмянщины, перед войной работал в Ошмянах учителем беларуского языка. За «националистическую пропаганду» и «шпионаж» его арестовали на второй день войны. Антону повезло – его не расстреляли при эвакуации, а вывезли в Крупки, где содержали в здании местного НКВД и активно «допрашивали». На одном из таких допросов ему сломали челюсть и повредили ребра. Но после очередной бомбежки города НКВД бежало в полном составе, оставив здание вместе с подследственными. Местные жители выпустили заключенных.

А вот как происходила расправа с заключенными Луцкой тюрьмы 23 июня 1941 года::

«Как только их /политзаключенных/ увели на западный двор, там застучали пулеметы, раздались душераздирающие вопли, заглушаемые разрывами гранат. Под ногами задрожала земля. Оцепенев, мы наблюдали кошмарную картину: человеческие тела, куски одежды взрывной волной подбрасывало выше трехэтажного здания тюрьмы. «Боже, расстреливают, рвут гранатами! Варвары! Люди, спасайтесь, кто может!» – кричали в толпе. Ад продолжался около четверти часа».

Так описал эту бойню один из немногих оставшихся в живых узников. После экзекуции палачи хладнокровно добили всех раненых. Осужденным за бытовые преступления было приказано сносить тела расстрелянных в воронки от авиационных бомб. Затем трупы засыпали негашеной известью и присыпали землей.*

Как видим, «почерк» у нелюдей с красными звездами на фуражках везде был одинаков.

/* Цит. по книге: «Энциклопедия заблуждений. Война» Москва – Донецк, 2004, с. 220./

ххх

Классик белорусской литературы Василь Быков в своей последней книге «Долгая дорога домой» раскрыл эпизод своей биографии, который скрывал долгие годы. Вскоре после начала войны, летом 1941 года, его – 17-летнего паренька, приехавшего на заработки в украинский город Шостка, мобилизовали в саперный батальон. При отступлении на восток в Белгороде  Быков отстал от своей колонны, заблудился и устроился на ночлег в разрушенном доме. Там его и арестовал военный патруль. При обыске у Быкова нашли вырванную из учебника карту, на которой он отмечал положение на фронтах. Лейтенант НКВД, разбиравший дело Быкова, вынес вердикт – «Шпион!». Быкова вместе с другими бедолагами заперли в подвале.

Когда началась сильная бомбежка Белгорода, людей стали выводить из подвала по одному. Пришла очередь и Быкова. Его отвели к забору, где он увидел мертвые тела своих сокамерников и понял, что и его сейчас убьют. Вот как он об этом вспоминал: «Не выдержал – слезы ручьями потекли из глаз. Красноармеец (конвоир – Авт.) остановился, видно удивленный моим безмолвным плачем, и неожиданно бросил: «Беги, пацан! Быстро!» Изо всех сил рванул я по картофельным грядам к пролому в заборе, с дрожью ожидая, что усатый вот-вот выстрелит в спину. И он действительно выстрелил. Но – в воздух»*.

Так Василь Быков остался жить. Неизвестный красноармеец-конвоир его помиловал. Но тысячи других помилования не получили.

/* Быков В. «Долгая дорога домой». Минск, 2005, с. 45—46./

ххх

Был ли какой-то смысл в казнях заключенных? Если НКВД пыталось уничтожить свидетелей, то в тюрьмах Белостока, Гродно и Бреста их досталось немцам более чем достаточно. Если НКВД стремилось истребить «контру» и антисоветчиков, то, в конечном итоге, эти жестокие расправы лишь усиливали антисоветские настроения среди людей. Расстреливали, как правило, «политических», осужденных по контрреволюционным статьям – людей, абсолютное большинство которых не было виновно в приписанных им преступлениях. Уголовники, убийцы, насильники значительно меньше беспокоили чекистов – ведь они не были «классово чуждыми».

Кто несет ответственность за расстрелы заключенных? Как уже сказано, до сих пор не обнаружены директивные документы о порядке эвакуации, которые относились бы к первым десяти дням войны. Документы свидетельствуют, что при принятии решений о ликвидации «контрреволюционных элементов», местные органы НКВД-НКГБ (включая конвойные части) основывались на устных распоряжениях и инструкциях, или на собственной инициативе.

В некоторых документах имеются сведения, кто из работников НКВД, НКГБ и конвойных войск отдавал в ходе эвакуации приказы о расстреле заключенных в конкретных случаях. Например, начальник тюрьмы г. Глубокое Приемышев (чьи действия позже одобрил секретарь ЦК КПБ Пономаренко), начальник Тюремного управления НКВД БССР Степанов, политрук тюрьмы г. Ошмяны Клименко и уполномоченный НКВД Авдеев, секретарь Гродненского горкома КПБ Позняков.

Руководители высшего ранга в найденных документах не упоминаются, хотя основополагающие решения могли исходить только от них.

автор: Василий Матох, альманах «Деды», выпуск 3.

Одна идея о “Эвакуация… на тот свет

  1. ВФХ

    Статья посвящена эвакуации (репрессиям) в Белоруссии в первые военные дни 1941 г. Но что это за фото? Где и когда оно сделано? Кто на нем изображен? Фотография явно не подходит к теме. Хотя можно согласиться с тем, что она отражает эвакуацию людей. Но не репрессированных, не заключенных. Вагоны пассажирские. Возле них спокойно стоят и видимо разговаривают гражданские люди, которые или провожают отъезжающих, или сами отъезжают. Вероятнее всего это эвакуация этнических немцев из западных регионов СССР в 1940 г. в Германию. Офицеры РККА на переднем плане спокойно заняты разговором между собой. То есть никакой напряженности. И это не удивительно. Членами советской переселенческой комиссии, ровно как и германской, были именно военные. В данном случае это офицеры РККА. Точно такая же фотография отображает именно эвакуацию этнических немцев из Северной Буковины осенью 1940 года в монографии посвященной этой проблеме, что более отвечает содержанию изображенного. ВФХ.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *