Інстытут беларускай гісторыі і культуры

Этническая ситуация на территории Беларуси в железном веке

Zhaliezny viek na Bielarusi

Вытворчасць жалеза сырадутным спосабам

Сравнительное изучение памятников железного века позволяет рассмотреть особенности материальной культуры во времени и пространстве, предпринять попытку их идентификации. А это, в свою, очередь позволяет проследить межэтнические связи и этнокультурную ситуацию на территории Беларуси и сопредельных стран* ./* Период «железного века» на территории Беларуси охватывает период с VI века до н.э. по VIII н.э. – Прим. ред./

Такое изучение предполагает сравнительное сопоставление этнографических и археологических материалов и соответствующую методологию исследования. В этой связи обратим внимание на соотношение понятий «археологическая культура» и «этническая культура». Ряд исследователей отождествляют предметное содержание двух культур и не проводят существенных различий между данными понятиями. Они считают их равнозначными в системе этнической археологии и этногеографии, если речь идет о сравнительном сопоставлении ареалов древних культур.

Однако каждая из этих культур имеет свою специфику, свою методологию, источниковедческую базу и предмет исследования. Этнография (этнология) обычно имеет дело с «живой культурой», которую она, словно матрицу, примеряет к более древним формам культуры. Археология, в свою очередь, изучает и реконструирует древние формы культуры, прежде всего – по ископаемым остаткам (археологическим памятникам). В силу своей специализации она не может охватить живого разнообразия всех форм культурной деятельности.

Археологическая культура далеко не всегда отражает этническую идентичность ископаемых находок в широком диапазоне. Она не исключает вероятность существования в ареале отдельной археологической культуры двух или нескольких этнических культур с подобными археологическими памятниками. Такая ситуация объясняется не только однотипностью ряда памятников соседних этносов, но и неполнотой данных, плохой сохранностью археологических находок, а также несовершенством методик их выявления и изучения. Добавим, что при исследовании культуры древних племен и народов мы нередко имеем дело со смешанными (или частично интегрированными) типами культуры и этническими группами местного населения.

Ограниченность и нестыковка археологических и этнографических материалов нередко приводят к подмене не только самих понятий, но и исходных базовых данных. В итоге мы имеем разночтения, неполную или искаженнуюкартину мира, разные, а нередко противоположные выводы о происхождении и этнической идентификации одной и той же группы памятников или целой археологической культуры.

ххх

Предварительным условием сравнительного изучения и идентификации археологических (а также этнических) культур является апробированная система типологизации и классификации исходных материалов, с учетом их информативности и реальной значимости как достоверных источников. С этой целью можно выделить отдельные типологические группы памятников, без которых не обходится сравнительное исследование и реконструкция древних культур. В их числе:

а) характер поселений и типы жилища;

б) орудия труда, бытовой инвентарь и оружие;

в) гончарные изделия;

г) декоративно-прикладное искусство и украшения;

д) способы захоронений и сопутствующий инвентарь.

В отдельную рубрику целесообразно выделить материалы, используемые в массовом производстве и связанные с ними технологии древних ремесел, что отражает уровень технических знаний и социальной организации общества.

Одни из этих групп археологических памятников являются «этническим маркером», т.е. могут выступать определяющим признаком (критерием) этнических культур и их носителей – различных племен и народов. Другие же, несмотря на их многочисленность в археологических находках, не играют столь значимой роли и имеют значение лишь при исследовании региональных особенностей этнической культуры.

В качестве примера можно сослаться на группу в) – гончарные изделия. Именно эта группа памятников нередко играет в археологических исследованиях исключительную, роль, в том числе в тех случаях, когда речь идет об этнической идентификации археологических культур. Об этом свидетельствуют сами названия отдельных культур – штрихованной керамики, шнуровой, ямочно-гребенчатой керамики и т.п.

Такая преувеличенная и не всегда адекватная роль керамики, которая отводится ей в археологических исследованиях, свидетельствует об одностороннем подходе и ограниченной базе достоверных, информативно значимых источников. Между тем, как показывают сравнительные этнографические материалы, гончарные изделия слабо фиксируют межэтнические рубежи, чаще они отражают локальные или региональные особенности культуры. Именно поэтому гончарные изделия не могут выступать достоверным критерием на межэтническом уровне при установлении ареалов и границ этнических культур.

ххх

В качестве критериев этнической идентификации более достоверными источниками информации являются поселения и жилища, орудия труда и предметы быта, способы захоронений и сопутствующий обрядовый инвентарь, а также материалы, отражающие технологию производства. Лаконично продемонстрируем эти положения на конкретных примерах путем сравнительного сопоставления выделенных нами типологических групп памятников в ареалах основных археологических культур железного века – милоградской, зарубинецкой, культуры штрихованной керамики и днепро-двинской.

Как известно, этническое происхождение двух последних, занимавших северную половину современной территории Беларуси, почти единодушно связывают с балтским населением. Основным видом жилища в ареале культуры штрихованной керамики (VII в. до н.э. — V в. н.э.) были длинные дома каркасно-столбовой конструкции с 3—6 помещениями. Здесь проживали обычно родители и женатые сыновья с семьями, образуя большую патриархальную семью. Помещения обогревались открытыми очагами, которые служили одновременно для освещения и приготовления пищи. Огонь в домашнем очаге горел круглые сутки («вечно»), отсюда понятна его особая роль в традиционной культуре и мифологических возрениях древних балтов, как и соседних славян. Если судить по некоторым этнографическим материалам, домашний скот и балты и славяне содержали под общей крышей, в непосредственной близости от домашнего очага, особенно зимой. Это обстоятельство было учтено при воссоздании древнего аналога постройки железного века, представленного в наше время в музее-скансене близ Каунаса (в Летуве).

Подобный тип наземного многокамерного жилища с открытыми очагами мы наблюдаем и у днепро-двинцев, традиционная культура и бытовой уклад которых имеет заметное сходство и близкие генетические черты с племенами культуры штрихованной керамики. На позднем этапе (I—V вв. н.э.) здесь на смену наземным многокамерным домам пришли небольшие жилища столбовой конструкции с открытыми очагами, что свидетельствовало о распаде большой патриархальной семьи.

Совсем иные типы жилищ были распространены у населения милоградской и зарубинецкой культур. У милоградцев основными типами были наземные или несколько углубленные в землю однокамерные постройки столбовой конструкции стен площадью 12—16 кв.м.; крыша опиралась на стены и на более высокий центральный столб (соху). В глубине небольших жилищ, рассчитанных на двухпоколенную семью, в неглубоких ямах горели очаги. Рядом с жилищем размещались сараи для домашнего скота и ямы (погреба) для пищевых запасов.

Весьма примечательны милоградские находки разнообразных железных орудий труда, оружия и украшений. Среди них – железные серпы, мотыги, топоры, топорики-кельты, ножи, трехлопастные копья и стрелы скифского типа. Оригинальны женские украшения – браслеты, височные кольца, серьги, перстни, гривны, фибулы, янтарные и бронзовые ожерелья и многое другое. Изготовление этих изделий сочетало в себе сложные технологические приемы железной и бронзовой металлургии, термической обработки металлов, кузнечного и слесарного ремесла, художественной резьбы, декорирования, инкрустации.

Весьма сомнительно предполагать, что подобный комплекс культуры принадлежал древним балтам. Очевидно, что здесь мы имеем дело с иным уровнем знаний, представлений, с совершенно иной культурой. Судя по характеру указанных памятников, милоградский комплекс обнаруживает черты сходства с материальной культурой соседних скифских племен.

Объяснять подобные черты сходства только эпизодическими контактами и разовыми нашествиями скифо-сарматских или германских племен нет достаточных оснований. Тем более, что под названием скифы античные авторы понимали очень разные племена, которые заселяли обширные пространства Причерноморья и Восточноевропейской равнины и заметно различались между собой этнокультурными традициями и хозяйственно-бытовым укладом. Во всяком случае, носители милоградской культуры были теснее связаны со своими южными и западными соседями, чем с населением севера, т.е. с носителями культур штрихованной керамики и днепро-двинской. Важно отметить, что последние заметно запаздывали в эволюции общественных отношений, о чем свидетельствует организация жилища и отсутствие до середины 1 тыс. до н.э. железных орудий труда и оружия.

Не менее контрастные различия севера и юга мы наблюдаем и при рассмотрении похоронных обычаев и обрядов. Более ранние курганные захоронения с трупоположением (ингумацией) у милоградцев сменились кремацией; умершего сжигали за пределами могильника, останки ссыпали на дно неглубокой (до 1 м) ямы. Похоронный инвентарь: глиняная круглодонная посуда, фигурки и зубы домашних животных (тотемные знаки), реже оружие и украшения.

Продолжение той же традиции мы видим и у племен зарубинецкой культуры на рубеже и в начале нашей эры, хотя похоронный инвентарь у них был более разнообразным – горшки, миски, кубки, фибулы, кольца, нагрудные подвески, стеклянные и янтарные ожерелья, кости домашних животных, остатки обрядовой пищи. Тут же встречаются захоронения останков покойников в глиняных урнах. Обращают на себя внимание также захоронения черепов – обычай, который встречался у древних кельтов (1).

Это обстоятельство заслуживает особого внимания. Некоторые исследователи соотносят местные памятники этого периода с латенской культурой, принадлежавшей древним кельтам (ее восточный ареал включал территорию современной Чехии) (2). Позже она составила один из компонентов пшеворской культуры, сформировавшейся на территории нынешней Польши с участием германских и отдельных групп славянских (или славяно-кельтских) племен.

В то же время археологи не выявили ни одного могильника, ни одного захоронения, которые бы проливали свет на тогдашнюю похоронную обрядность и культ предков у племен штрихованной керамики и днепро-двинцев. Отсутствие курганных захоронений в археологических находках можно было бы объяснить тем, что древние балты не считали похороны сакральным обрядовым действом. Такое предположение можно сделать, приняв во внимание выводы некоторых исследователей старолетувиской (жамойтской) мифологии. Последние отмечали, что предки современных летувисов «не знали ни храмов, ни статуй (идолов), не изготавливали собственными руками никаких образов своих божеств и не возводили над ними культовых сооружений. Ведь их боги жили повсеместно в природе, преимущественно в святых рощах, деревьях, представляя собой анимистические верования местного населения» (3).

Однако более вероятной нам представляется иная версия, на которую наводят слова древнего летописца. Нестор осуждал «поганский» похоронный обряд у кривичей и вятичей, когда «мертвеца сожигаху, и по сем собравши кости, влогаху в сосуд мал и поставляху на столе на путех” (4). Иными словами, тела умерших кривичей и вятичей сжигали и, собрав останки, ссыпали в гончарный сосуд (урну), который выставляли на ритуальных площадках на распутье дорог. Понятно, что такие мемориальные знаки не могли сохраняться несколько веков, и даже десятилетий, а потому не стали археологическими памятниками. Поиски их являются тщетными, несмотря на применение самых совершенных методик полевых исследований и инструментов. Вероятно, подобный похоронный обычай ретроспективно можно распространить и на древних балтов, носителей культуры штрихованной керамики и днепро-двинцев.

ххх

При анализе географической локализации и ареалов археологических культур вызывает критические замечания то, как они очерчены на картах, составленных разными авторами. Например, В.Ф. Исаенко провел северо-восточную границу милоградской культуры от Пинска на Клецк – Слуцк – Березино – Могилев – Мстиславль. А севернее ее проходила граница более позднего ареала племен зарубинецкой культуры. Однако А.А. Егорейченко, автор другой карты, помещенной в том же томе «Энциклопедии истории Беларуси», разместил границу зарубинецкой культуры южнее милоградской, по линии Гацевичи – Слуцк – Быхов – Кричев – Хотимск.

В целом же среди археологических культур железного века можно выделить условную пограничную полосу, протянувшуюся от Ляхович к Клецку, севернее Слуцка, далее к югу от Березино на Могилев и Кричев. Она служила своего рода этнолингвистической границей, устойчиво сохранявшейся на протяжении многих столетий. Этот рубеж делил северную и южную части территории Беларуси, отчленяя северный массив культур штрихованной керамики и днепро-двинской, с одной стороны, и южный регион господства милоградской и зарубинецкой культур, с другой*. /* Добавим, что этот условный рубеж совпадает еще и с водоразделом бассейнов Балтийского и Черного морей. – Прим. ред./

Первые две культуры, как уже отмечено, исследователи почти единодушно считают балтскими, тогда как об этническом характере милоградской и зарубинецкой культур единого мнения нет. Некоторые археологи склонны принимать памятники милоградской и даже зарубинецкой культур за балтские и, таким образом, распространять ареал расселения древних балтов на территорию беларуского Полесья и северной Украины. Но основные археологические памятники соседних культур севера и юга слабо согласуются между собой как этнографические реалии, имеют заметные типологические различия. Поэтому у нас нет достаточных оснований для объединения их в единой балтской семье.

При выяснении вопроса об этнической идентификации этих культур и их носителей существенное значение имеет синхронный сравнительный анализ археологических данных и письменных источников, в частности, сообщений античных авторов о тогдашних народах и культурах. Так, Геродот (V век до н.э.) посвятил четвертую книгу («Мельпомену») своей «Истории» скифам, среди которых выделил скифов-земледельцев, проживавших на севере современной Украины и в соседних районах Беларуси («на одиннадцать дней плавания вверх по Борисфену», как называли в то время Днепр). Геродот также упоминает племена невров, которых он разместил «по реке Гипанису (Буг) к западу от Борисфена». «У невров обычаи скифские», – замечает далее автор (5).

Подобные сообщения греческого историка нельзя игнорировать, несмотря на присутствие в его описаниях пересказов легендарных сообщений. Тем более что среди археологических находок, относящихся к милоградской культуре, как сказано выше, довольно часто встречаются предметы скифского происхождения (наконечники стрел, серпы, топорики-кельты, женские украшения, похоронный инвентарь и др.).

Не менее интересны сообщения авторов более позднего времени – очевидцев событий в начале нашей эры. Древнегреческий географ и этнограф Страбон (ок. 64 г. до н.э. — 24 г. н.э.) в своей многотомной «Географии» дает подробное описание разных стран и народов Евразии. В лесной зоне на правобережье Днепра он упоминает племена бастарнов и их соседей германцев и тирогетов, причем бастарнов склонен считать племенами германского происхождения (6). Аналогичную информацию мы находим у Плиния Старшего (ок. 23—79 гг. н.э.), автора «Натуральной истории» (в 27 книгах). Некоторые исследователи, идентифицируя зарубинецкие древности, непосредственно соотносят их с бастарнами античной эпохи (7).

В V—VII вв. Полесье оказалось в зоне распространения памятников пражской археологической культуры, славянский характер которых не вызывает сомнений.

 Культуры железного века и этногенез славян

Выяснение реальной этнокультурной ситуации на пространстве Беларуси и сопредельных стран в железном веке проливает свет на проблемы происхождения и взаимных связей славянских, балтских и других народов.

Ряд исследователей предполагают существование в глубокой древности (конец неолита – начало бронзового века) единой балто-славянской общности. Однако принятие в качестве исходного постулата такой общности ставит ряд вопросов, вносит смятение в дальнейший ход исследований этногенетических процессов, порождает всевозможные коллизии и расхождения в оценках межэтнической ситуации, и слабо согласуется с результатами исследований археологических культур в железном веке.

До настоящего времени мы не имеем единой согласованной теории, которая бы убедительно отвечала на основные вопросы проблемы славянского этногенеза: У нас нет однозначного и научно достоверного представления о древней прародине славян, когда и при каких обстоятельствах славяне выделились из общей семьи индоевропейских народов, когда и откуда прибыли на территорию Восточной и Средней Европы. Принятие гипотезы единой балто-славянской общности не решает этих реальных проблем. В наше время существует немало конкурирующих гипотез славянского этногенеза.

В современной историографии можно условно выделить две группы славистов, в зависимости от ответа на вопрос о прародине славянства. Одни авторы считают славян автохтонами, другие – аллохтонами (мигрантами), когда-то прибывшими на территорию Средней и Восточной Европы.

Сторонники восточной (аллохтонной) теории славянского этногенеза (К. Мошиньский, М. Парчевский, Г. Улашин, Ф.П. Филин и др.) предполагают длительный путь становления славянского языка и культуры. Они локализуют историческую прародину славян на востоке, за пределами современной славянской территории. Такова азиатско-днепровская теория, которая ищет древнюю славянскую прародину в Азии, в зоне лесостепи, приблизительно на севере современного Казахстана и соседней Сибири. Согласно этой гипотезе, оттуда славяне за несколько веков до н.э. двинулись на запад (следом за сарматами) и расселились первоначально на пространстве между Днепром и Бугом.

Авторы висло-одерской версии автохтонной концепции (В. Маньчак, Т. Лер-Сплавинский, Ю. Костжевский) рассматривают славянское население средней Европы как исконное, их прародиной («колыбелью») считают междуречье Одры и Вислы, на юге – до подножья Карпат. Они берут за основу этнолингвистические данные и исторические сведения о славянском расселении, которые уходят истоками в эпоху железного века. В то же время Ю. Костжевский полагал, что более древняя лужицкая культура (XV—IV вв. до н.э.) уже принадлежала славянскому населению.

Другие представители автохтонной концепции (Л. Нидерле, В. Гензель, Г. Ловмянский, В.В. Седов, О.Н. Трубачев и др.) сдвигали зону древнейшего расселения праславян далее на восток: это бассейн Припяти и северная часть современной Украины до среднего течения Днепра. Так, Любор Нидерле (1865—1944) размещал прародину славян в регионе на север от Карпат и в среднем Поднепровье, где жили славяне «до своего расселения, то есть до начала нашей эры». Но западные границы этой территории для автора «Славянских древностей» оставались до конца не решенной проблемой: Трудно определить, шла ли западная граница славянской прародины по Эльбе или по Висле, это предстоит в будущем решить археологам (8).

Л. Нидерле допускал, что историческим предкам славян и балтов предшествовала единая общность. Его последователь В. Гензель размещал «гипотетическое ядро» этой общей прародины в междуречье Вислы и Немана, включая на юге территорию беларуско-украинского Полесья.

На своей этнографической карте он показал общую этническую ситуацию на территории Восточной и Средней Европы на рубеже 2 и 1 тысячелетия до н.э. (9). Ареал обитания прабалтов занимает здесь бассейн Немана и Вилии, ограничиваясь на юге левобережьем Припяти, а на востоке – руслом верхней Березины. Соседями праславян на западе были прагерманцы и кельты, на востоке – угро-финны, на юге – фракийские племена. Можно принять подобную реконструкцию этого исследователя как рабочую гипотезу, хотя она весьма приблизительна, условна и лишь в общих чертах отражает этнокультурный ландшафт далекой эпохи.

Накопление конкретного археологического материала и его сравнительный анализ в дальнейшем позволили расширить представления о характере этнокультурных связей, конкретизировать и уточнить отдельные положения теории славянского этногенеза. Рассматривая многочисленные памятники пшеворской культуры, И.П. Русанова выявила присутствие в них славянских, кельтских и германских компонентов (10). В свою очередь С.В. Цветков, прослеживая этническую ситуацию на территории Средней Европы, обратил внимание на процессы миксации и культурного взаимодействия германцев, кельтов и славян.

Начало славянской колонизации Восточной Европы Цветков связывал с эскалацией на восток в II—III вв. н.э. пшеворской культуры, которую он рассматривает как кельто-славянскую с возможным участием германского элемента (11). Исследователь проводит широкий сравнительно-типологический анализ памятников славяно-кельтской культуры и устанавливает ее преемственную связь с памятниками зарубинецкой культуры. Население же поморской культуры (VII—II вв. до н.э.) он относит к периферийной группе западных балтов, близкой к формирующимся славянам. Как и В.В. Седов, Цветков допускает, что племена зарубинецкой культуры по языку были близки и славянам и западным балтам и, возможно, составляли «отдельную диалектную группу, занимавшую промежуточное положение между славянским языком и окраинными западно-балтийскими говорами» (12).

ххх

Несколько особняком стоит теория славянского этногенеза К. Годловского, которая в последнее время приобрела ряд сторонников. Анализируя обширный археологический материал, он пришел к выводу сравнительно позднем формировании славянской общности на территории Европы (13). Годловский отрицает славянский характер зарубинецкой и пшеворской культур, ссылаясь на то, что раннеславянская культура и «славянский люд» до VI века н.э. неизвестны в античных источниках. Согласно этой концепции, прародина славян находилась на территории Украины, на пространстве между Восточными Карпатами и Днепром, где в V веке «произошла кристаллизация славянской культуры, здесь же находился исходный массив ее дальнейшей экспансии» (14).

Заметим, что К. Годловский ведет речь о «кристаллизации» культуры славян на сравнительно поздней стадии. Славяне действительно не были известны античным авторам до VI века под своим нынешним именем! Но это обстоятельство не является серьезным доказательством того, что подобного племени (народа) не существовало. Античным авторам были известны этнически неоднородные племена скифов, кельтов, германцев и «иных варваров». В античных источниках часто встречаются племена венетов, энетов, антов. Заметим, что венеты, энеты, анты имеют единый лингвистический корень.

В I—VI вв. племена венетов встречались в разных районах Европы – во Франции (тогдашней Галлии), Британии, Ирландии. Вероятно, в большинстве случаев они соотносились с древними кельтами. Однако уже в то время этнические процессы миксации и интеграции глубоко затронули кельтское общество и соседние народы. Большинство венетов на западе подверглось романизации и германизации. Присутствие венетов зафиксировано на побережье Балтийского моря, на территории современных Польши и Летувы (на север от Вильни). Заслуживает внимания тот факт, что Балтийское море (возможно, часть его) в то время называли Венедским морем (или заливом), что отражают старинные карты (карта Птолемея).

Исторические связи кельтов и славян еще недостаточно изучены наукой. Однако есть основания предполагать, что устойчивые контакты и этнокультурные связи между кельтами и славянским населением в конечном итоге приводили к образованию смешанных этнических групп венетов и их последующей славянизации. Во второй половине I тысячелетия отдельные анклавы венетов (или венедов) размещались на территории северной Италии и Словении, о чем свидетельствует и название Венеции.

До настоящего времени венедами (или вендами) называют словенцев их соседи венгры, тогда как австрийцы называют их виндами, что не меняет этнолингвистической сущности одного и того же понятия. В свою очередь немцы называли вендами или вандалами полабских славян. И это не случайно, тем более что свои исторические названия (этнонимы), фигурирующие в различных письменных источниках, народы обычно получают извне, от соседей.

Вероятно, славяне принимали участие в общих этногенетических процессах, которые развивались на территории Евразии в античную эпоху и не остались в стороне от Великого переселения народов, в котором участвовали германские, скифо-сарматские и другие племена, что в конечном итоге привело Римскую империю к крушению. Нужно также иметь в виду недостаточную определенность самого понятия «прародина», как и достоверность исторического периода, к которому оно относится.

Проникновение славянских племен в зону более раннего обитания балтских и финно-угорских племен происходило в несколько этапов и, вероятно, шло из нескольких исходных очагов. При этом миграционные потоки на отдельных этапах под влиянием разнообразных факторов (направлений речных путей, отношений с местным населением и др.) «плавно» меняли направление, схематично напоминая движение воздушных масс в зоне циклона.

В V—VII вв. славяне занимали большую территорию от Эльбы (Лабы) и Дуная до среднего Днепра. Это подтверждают не только письменные источники, но и археологические материалы – распространение в указанном ареале памятников пражской культуры, славянский характер которых не подвергается сомнению. После распада гуннской державы славяне распространили сферу своего присутствия на Балканы и Адриатическое побережье, а на северо-востоке – в верхнем Поднепровье и Подвинье. Соседями славян на северо-востоке были балтские и финно-угорские племена, на юго-востоке – скифы и сарматы, на юге – фракийцы и иллирийцы, на западе – германцы и кельты.

Постоянные контакты и многообразные связи с соседними народами реально влияли на процессы этногенеза и динамику культуры славянских народов. Славянами были ассимилированы местные группы балтов, финно-угров, западноиранских и тюркских племен (скифов, сарматов, торков, половцев и др.). Однако отдельные группы славян в процессе межэтнического взаимодействия в зонах контактов сами были ассимилированы соседями (германцами, венграми, тюрками), или же в результате межэтнической миксации и интеграции формировались новые этнические группы и целые народы.

Во второй половине I тысячелетия славянские племена расселились на большой части территории Беларуси, постепенно смешиваясь с местным балтским населением, предками племен культуры штрихованной керамики и днепро-двинской.

Помимо этих культур существовала отдельная западнобалтская культура. Ее ареал, судя по археологическим материалам, в начале нашей эры занимал левобережье Немана, включал древнюю Пруссию и часть правобережья Немана в нижнем течении (15). Именно носители этой культуры – западная группа балтских племен, по мнению ряда исследователей, принимали наиболее активное участие в этногенезе мазуров и беларусов (16).

ххх

Некоторые авторы вслед за Л.Н. Гумилевым обращают внимание на так называемую комплементарность этносов, которая отражает природу неосознанных симпатий (или антипатий) одних этносов к другим и, как следствие, их взаимное сближение по принципу антропологических биополей. Этот фактор, по мнению А.Е.Тараса, играл очень важную роль и в процессе этногенеза (антропогенеза) беларусов-литвинов, субстратной основой которого послужили преимущественно западные балты (17).

Проникновение славян в зону более раннего расселения балтов растянулось на ряд столетий, поэтому взаимоотношения между этими народами могли быть весьма разнообразными – от совместного проживания и мирного освоения лесных пространств и урочищ до различного понимания права собственности и вооруженных конфликтов. В конечном итоге в решении спорных вопросов существенное значение приобретали многочисленность племен, степень их консолидации и общественной организации.

Вместе с тем в условиях миграции и освоения новых земель обычным явлением были межплеменные (межэтнические) браки, которым даже отдавалось предпочтение по сравнению с более поздним социально неоднородным обществом. Племена объединялись в союзы во главе с князем, с военной дружиной, выборной системой власти и самоуправления. Союзы формировались по территориально-соседскому принципу, этническое происхождение отдельных родов, общин, племен не играло определяющей роли, на первый план выступали здоровый прагматизм и право силы. Это был период военной демократии. Ее отзвуки («пережитки») еще долго сохранялись в институтах народной демократии и обычного права, в вечевом строе Полоцкого и Новгородского княжеств, в системе городского и сельского самоуправления, в обычае приглашения на княжеский трон предводителей варяжских (русских) дружин.

Резюме

Сопоставляя понятия «археологическая культура» и «этническая культура», целесообразно разделять предметное содержание этих понятий в практике ареальных исследований. В силу своей специфики археологическая культура не всегда отражает этническую идентичность ископаемых находок в широком диапазоне и не исключает вероятности существования в ареале отдельной археологической культуры двух или нескольких этнических культур с подобными археологическими памятниками.

При реконструкции и воссоздании древней культуры как живого, гармоничного целого необходимо принимать во внимание то обстоятельство, что мы имеем дело не с живой функционирующей системой культуры, а с ее фрагментами, дающими нам весьма ограниченное и одностороннее представление о реальной этнической ситуации того времени.

Не все типы сохранившихся археологических памятников как первоисточники одинаково можно использовать в процессе комплексного исследования и этнической идентификации археологических культур. Особое значение «этнических маркеров» имеют такие группы памятников, как поселения и жилища, орудия труда и предметы быта, оружие, декоративно-прикладное искусство, способы захоронений и сопутствующий обрядовый инвентарь, а также материалы, отражающие технологию древнего производства и уровень цивилизации.

Ряд исследователей рассматривает древности милоградской и зарубинецкой культур как балтские и, таким образом, распространяют ареал расселения древних балтов на территорию беларуского Полесья и северной Украины. А между тем комплексный сравнительный анализ показывает, что характер выделенных нами основных групп археологических памятников соседних культур севера и юга слабо согласуются между собой и как этнографические реалии имеют существенные различия, что не дает достаточных оснований для объединения их в единой балтской семье.

Носители милоградской и зарубинецкой культур, судя по характеру памятников и историческим источникам, имели многообразные и стабильные связи с южными и западными соседями (скифскими, германскими, протославянскими племенами). Важно отметить, что «штриховики» и днепро-двинцы заметно опаздывали в эволюции общественных отношений, о чем свидетельствует организация жилища и отсутствие до середины 1 тыс. до н.э. железных орудий труда и оружия. Не менее контрастные различия севера и юга мы наблюдаем при рассмотрении похоронных обычаев и обрядов.

На карте археологических культур железного века обращает на себя внимание условная пограничная полоса, которая протянулась от Ляхович на Клецк, севернее Слуцка и далее на Березино, Могилев, Кричев. Она служила разделительным рубежом, этнолингвистической границей, устойчиво сохранявшейся на протяжении многих столетий.

Этот рубеж делил северную и южную части территории Беларуси, отчленяя северный массив культур штрихованной керамики и днепро-двинской, с одной стороны, и южный регион господства милоградской и зарубинецкой культур, с другой. Контакты населения севера и юга на этом рубеже, по всей видимости, носили долгое время ограниченный характер. Они заметно оживились и приобрели необратимый разворот только во второй половине 1 тысячелетия и сопровождались миграцией славянских племен на север и северо-восток, преобразившей исторические судьбы этого края.

В свете рассмотренной нами историографии по проблеме этногенеза славян гипотеза о древней балто-славянской общности и единой прародине не выдерживает критики, не подтверждается развитием этнокультурных процессов и сравнительным анализом конкретных материалов.

Источники

1. Цветков С.В. Кельты и славяне. СПб., 2005, с. 75—76.

2. Каспарова К.В. Роль юго-западных связей в процессе формирования зарубинецкой культуры. / «Советская археология», 1981, № 2, с. 57—79.

3. Brukner A. Starozytna Litwa: ludy i bogi. Olsztyn, 1984, s. 167—168.

4. ПСРЛ. Том 38: Радзивилловская летопись. Л., 1989, с. 14.

5. Геродот. История. /Пер. и примеч. Г.А. Стратановского/ М., 2002, с. 241, 269.

6. Страбон. География в 17 книгах. /Пер. и примеч. Г.А. Стратановского/ М., 1994, с. 280.

7. Рассадзін С. Землі амаль невядомыя. Мн., 1996, с. 63—64.

8. Нидерле Л. Славянские древности. М., 2000, с. 26.

9. Henzel W. U zrodel Polski sredniowecznej. Wroclawetc., 1974, s. 14, 26—34.

10. Славяне и их соседи в конце 1 тыс. до н.э.— первой половине 1 тыс. н.э. М., 1993, с. 55.

11. Цветков С.В. Кельты и славяне, с. 5, 10—11.

12. Там же, с. 107—108; Седов В.В. Славяне: Историко-археологическое исследование. М., 2002, с. 136.

13. Godłowski K. Pierwotne siedzibe Słowian. Kraków, 2000.

14. Strzelczyk J. Od prasłowian do Polaków. Kraków, 1987, s.24.

15. Strzelczyk J. Opus cit., s. 18.

16. Предыстория беларусов с древнейших времен до XIII века /Сост. и ред. А.Е. Тарас/ Мн., 2010, с. 242—467.

17. Там же, с. 277—280.

Автор: Виктор Титов, доктор исторических наук,  альманах “Деды”, выпуск 6