Інстытут беларускай гісторыі і культуры

Дискурс России как основа для национализма постсоветских государств

НОВАЯ ПЕСНЯ НА СТАРЫЙ ЛАД

Достаточно длительный (по политическим меркам) и весьма кратковременный (по историческим масштабам) период правления в России президента В.В. Путина и его команды наглядно продемонстрировал трагическую предопределенность имперской внешней и жестко-авторитарной внутренней политики Кремля.

Активный экспансионистский курс «Руси – России» (по термину Л.Н. Гумилева) присущ этой державе уже более пяти столетий: точкой старта можно считать «дранг нах вест» Ивана III, нацеленный против Новгорода (1456 г.), Ливонии (1480 г.) и Великого Княжества Литовского (1492 г.). Его внук Иван IV направил свои удары также и на восток, против Казанского и Астраханского ханств, и далее – за Урал.

Как следствие этого традиционного курса, всю территорию традиционной Евразии в России полагают относящейся к ареалу влияния аборигенов Московской Руси. (Напомним: по квалификациям ООН, народ считается коренным для определенной территории в том случае, если пребывание его предков зафиксировано там на протяжении последних 500 лет.)

Относясь к огромной территории от Варшавы до Курильских островов и от Кушки до Чукотки как к своей исторической вотчине, правящая элита Москвы и Санкт-Петербурга и в XXI столетии продолжает ориентироваться на сопряженные с такой геополитической моделью агрессивные политические, энергетические и культурные стратегии.

По мнению исследователя глобального культурного бинаризма «славяне – русские» А.Е. Тараса, «несмотря на исчезновение СССР с политической карты мира и значительные изменения, произошедшие во всех сферах жизни российского общества, большинство официальных российских изданий события царского и советского прошлого по-прежнему рассматривают в духе канонов… отдела пропаганды и агитации ЦК КПСС. По-прежнему «правильным» считается только то, что до 1917 года соответствовало имперским амбициям Петербурга, а с 1918 года – аналогичным устремлениям Москвы… Дескать захват Российской империей этих стран /бывших союзных республик СССР/, оголтелая русификация, уничтожение национальной культуры, насаждение московской церкви – все это делалось ради блага порабощенных народов!» (1, с. 4).

ИМПЕРСКАЯ МИФОЛОГИЯ

Идеология «мировой революция», взятая на вооружение международной террористической организацией, именовавшейся РСДРП, а затем РКП(б) и ВКП(б), захватившей в ходе переворота 25 октября (7 ноября) 1917 года власть в России, предполагала в перспективе ликвидацию наций и национальностей и создание «Всемирной Республики Советов».

Провозглашение Советского Союза 30 декабря 1922 года на руинах Российской империи явилось беспрецедентным эпизодом во всемирной истории. Впервые свет увидело геополитическое образование, с момента собственного рождения открыто заявившее о претензиях на мировое господство.

Любое агрессивное государство, порожденное союзом варварских племен, властью какого-нибудь монарха, тщеславием сложившейся нации, сначала взвешивало ресурсы: свои и соседей. Полученный баланс диктовал линию поведения. Здесь ситуация была иной – к власти в стране с практически неограниченной территорией и природными богатствами, а также с огромным людским потенциалом пришла международная террористическая организация. Тогда она именовалась Российской коммунистической партией (большевиков).

Современные аналитики ошибаются, когда утверждают, что феномен радикально-исламской «Аль-Кайды» – явление рубежа XX – XXI веков. Ситуация, когда радикалы-авантюристы овладели бы крупной державой (ее экономической, военной и сырьевой базой), некогда уже случилась. Только тогда вместо ислама был марксизм-ленинизм, на месте Афганистана находилась Россия, а «джихад» именовался стратегией «мировой революции».

Романтичные коммунистические поэты публично предвещали времена, когда их «новая Родина» будет цвести «от Японии до Англии», а политики тщательно продумывали наименование новорожденного субъекта международной политики. Имя было выбрано удачно: без какого-либо упоминания о географическом месторасположении. 20-й советской республикой вполне могла стать Финляндия, 28-й – Болгария, а 38-й – Греция или Турция. По сути, это ничего бы не изменило.

Первый же съезд Коммунистического Интернационала, созванный большевиками в Москве в марте 1919 года, убедил гостей столицы большевиков (33 делегации), что политическая игра такого рода с лихвой окупает любые преступления. Абсолютная бесконтрольность представителей новой власти, цинизм и необузданность их фантазий, а также перспективная несменяемость – произвели неизгладимое впечатление на радикалов всего мира.

Реальной программой приверженцев идеалов новой эпохи был вовсе не лозунг «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!» Большинство рабочих развитых государств отвергли этот эксперимент: они быстро узнали, что новые хозяева многократно взвинчивают степень эксплуатации трудящихся масс. Фактически идея была иной: «Пассионарии всех стран, соединяйтесь!» Множество ловцов счастья и чинов, не обремененных жаждой преодоления трудных демократических маршрутов к вершине властной пирамиды, примкнули к новому радикальному движению. СССР был державой космополитов, стремившихся превратить разноцветье наций мира в планетарное стадо, управляемое пастырями-пастухами из одного центра.

Наиболее полно соответствует базовым системным характеристикам советской цивилизации большевизма – коммунизма определение «квазифеодальная империя». Данный термин является не только экономическим понятием, но и маркером особой системы социальных отношений и жизненного уклада, вытекающих из специфической структуры ментальности и определяющих соответствующую ей и шкалу ценностей.

По ммнению С.Н. Гаврова, ментальным стержнем всякого традиционного культурно-цивилизационного уклада является системообразующий миф, представляющий собой взаимосвязанный комплекс мифологем. По отношению к российско-советской квазифеодальной империи базовым выступает имперский миф в его евразийском варианте (2, с. 220). Гавров предлагает удачную версию иерархии мифов и мифологем, фундирующих национальную модель Российской империи – СССР – суверенной Российской Федерации (2, с. 221 – 231).

1) Миф Святой Руси. В национально-культурном контексте «Святая Русь» является понятием не столько географическим и историческим, сколько близким к платоновскому «эйдосу» – понятию, существующему вне зависимости от возможности или невозможности своего эмпирического воплощения, завершённому и неделимому. Среди российских эсхатологических утопий миф «Святой Руси» занимает центральное положение: согласно ему, это «благословенная святая Русь, для которой ничего не нужно, ни прав, ни внешнего богатства, ни порядка, ибо жребий ее не от мира сего, – этому учили еще старые славянофилы» (3, с. 528).

Согласно и православному, и коммунистическому идеалу, именно Святая Русь должна спасти весь остальной мир: в этом положении проявляется мессианский комплекс, устойчивый к изменению исторического и социокультурного контекста. Более того, и сегодня, в наши дни, «поиск путей спасения мира, России не прекратился. Он продолжается» (4, с. 26).

2). Миф имперского государства – наиболее важный в рамках национальной стратегии Российской империи – СССР – России, в каковой со временем плавно переходит миф Святой Руси. В качестве метафизической квинтэссенции мифологического «народа-богоносца», имеющего мало общего с конкретным народом, живущим на определенной территории, выступает имперское государство.

Отметим, что интересы этого государства абсолютно приоритетны по отношению как к отдельному человеку, так и к обществу в целом. Имперское государство продолжает в этом отношении традицию, идущую от государств Древнего Мира: «Пред этой общей волей государства отдельный гражданин был совершенно беспомощным и бесправным… Государство было как бы земным богом, отдельный же человек был рабом этого земного бога» (5, с. 107).

В рамках этого мифа имперское государство и является той силой, которая способна привести человечество в эсхатологический рай, достигнуть конца истории, установить тысячелетнее царствие Божье на земле (= коммунизм). Имперское государство является не только средством осуществления, но и целью «божественного проекта», поскольку земной рай должен быть не только организован по принципу российского имперского государства, но и быть ИМ САМИМ, расширившимся на все континенты и вобравшим в себя весь человеческий род. Миф имперского государства проявляется, в частности, в аксиоматичном утверждении, согласно которому государство должно быть сильным, и чем более сильным, тем ближе оно к идеалу. Отсюда следует необходимость усиливать его любыми средствами, не считаясь с ценой очередного укрепительного проекта.

Проецируясь в пространство истории, мифы Святой Руси и Имперского Государства раскрываются, согласно Гаврову, через набор подчиненных им исторических мифологем:

а) Московия является единственной законной преемницей Киевской Руси. Другие русские земли, в соответствии со своей предустановленной свыше ролью, только периферия, центром выступает сначала Киев, в последующем – Москва (временно уступившая свой статус Санкт-Петербургу). То, что эта мифологема не соответствует исторической реальности, – очевидно. В неангажированной философии истории Евразии вполне утвердился тезис «о врожденном (генетически обусловленном) антагонизме между русскими (финно-тюркским этносом) и поляками-беларусами (славянским этносом)» (1, с. 201).

Была ведь и другая линия наследования, условно обозначаемая как демократическая социокультурная традиция, идущая от Киевской Руси через Новгородскую и Псковскую республики. Но главные роли в ней играли не финско-тюркские, а славянские земли, развивавшиеся под властью Великого Княжества Литовского, где города приняли магдебургское право, где отношения между центральной властью и народом регулировались в договорной форме. Поэтому имперская идеологическая традиция эту линию всегда отвергала, замалчивала, не признавала.

б) Святая Русь (Московское царство, Российская империя, СССР, Российская Федерация) постоянно находится в окружении внешних врагов. Ей приходится терпеть незаслуженные обиды от коварных и агрессивных соседей, но сама она никогда ни на кого не нападает. Окрестные земли приходится присоединять только тогда, когда они «сами просятся» под руку Москвы, а оказание братской помощи тоже вынужденное, ее приходится оказывать, откликаясь на зов угнетаемого кем-то народа, и отказать в этой просьбе никак нельзя, поскольку глас народа есть глас Божий.

К внешним врагам Святой Руси (Имперского государства) в разные исторические эпохи примыкают враги внутренние. Только за последнее столетие к внутренним врагам причисляли левые партии, в том числе РСДРП(б) м анархистов, затем, после 1917 года, мелкобуржуазные, дворянские и образованные слои общества, а также представителей различных группировок внутри правящей партии. В поздний советский период список пополнили активисты правозащитных организаций и диссиденты вообще.

В 1990-е годы представления о внутреннем враге «диверсифицировались» в зависимости от политических симпатий и антипатий различных частей российского общества: пожалуй, впервые в истории России враг не назначался сверху в директивном порядке. Десять лет без внутреннего врага и без единственно верной идеологии явились для политических традиций Кремля чем-то в высшей мере непривычным, поэтому авторитарная социально-культурная традиция подталкивала своих адептов к поиску того и другого. Другой вопрос, что их совокупная креативность в сфере идеологии не идет дальше очередных интерпретаций на неувядающую тему православия, самодержавия и народности…

в) Наделение всего окружающего мира, и прежде всего Запада – главной цивилизационной альтернативы феодальной империи, набором отрицательных, а то и просто губительных для российского человека свойств. Подозрительному и негативному восприятию окружающего империю мира способствует постоянно воспроизводящаяся «сложная международная обстановка», что подкрепляется исторической статистикой. В российской истории часто военные периоды значительно превосходили мирные («за 36 лет петровского правления Россия знала всего один по-настоящему мирный год» (6, с. 70). При этом «за кадром» остается тот факт, что инициатором подавляющего большинства военных кампаний была именно «Святая Русь».

г) Святой Руси приходится наносить превентивные удары отнюдь не с целью агрессии, а лишь для того, чтобы упредить агрессивные намерения врага, благодетельствуя при этом как отдельным народам, так и человечеству в целом. Вхождение в состав Российской империи является благом для ближних и дальних ее соседей, поскольку «правоверный россиянин есть совершеннейший гражданин в мире, а Святая Русь – первое государство на Земле» (7).

д) Мифологема «Россия – Запад». Запад в такой системе координат является не только извечным врагом, но и антиподом России, «зазеркальем», местом, откуда нельзя вернуться неиспорченным умственно и душевно.

е) Имеющая самостоятельное значение мифологема, вменяющая всякому без исключения подданному империи набор антизападнических свойств. В контексте этой мифологемы все построено на противопоставлении вполне абстрактного российского и столь же абстрактного западного человека, тезы и антитезы.

Так, если на Западе с конца Средних Веков наблюдался постепенный переход к индивидуальным жизненным стратегиям, то в российской Евразии сохранялась общинность, которая в своем высшем проявлении перерастает в Соборность: «Общинное начало составляет основу, грунт всей русской истории, прошедшей, настоящей и будущей… Общинный быт в существе его… основан не на личности и не может быть на ней основан, но он полагает высший акт личной свободы и сознания – самоотречение» (8, с. 431—432).

Если на Западе понимание частной собственности находится в традиции римского права, то на Востоке мы видим ее неприятие. То же самое можно сказать о стремлении жить не по писаному закону, а по интуитивно переживаемой Правде, то есть – совести (9). К этому же смысловому ряду можно отнести отторжение меры и умеренности во всех человеческих проявлениях.

ж) Мифологема, согласно которой империя является единственно правильным и возможным способом социально-исторического бытия.

В работах многих специалистов неоднократно отмечалось, что особенности русско-российского национального характера, заметно обусловившего так называемый «советский характер», были в значительной мере сформированы Русской Православной Церковью с ее традиционной ортодоксальностью и враждебностью ко всему иностранному, особенно к латинским христианам, «которых ненавидели и боялись» (10, с. 264). Это политика способствовала консервации экстенсивных жизненных, в том числе хозяйственных, стратегий, недаром в последующий исторический период все инновации, особенно технологические, приходили из Европы, а не вызревали непосредственно внутри страны.

Средневековый характер различных областей советской жизни не остался незамеченным не только внутри страны, но и для компетентных иностранных наблюдателей. Так, Генрих Бёлль писал: «Намеков на царизм в сопоставлении с коммунизмом в СССР в XX веке достаточно, – и все они кажутся мне убедительными. Ибо СССР явно феодальное государство, в котором угнетение осуществляется под другим знаком…» (11, с. 531). И добавил, имея в виду иерархичность всей советской систем (ранжиры, категории, ранги): «Советский Союз – укомплектованное феодальное государство».

ххх

Тяжелое национал-культурное наследие Советского Союза остается радикальным препятствием на пути к гармонизации межэтнических отношений во многих постсоветских государствах. Оно продолжает сохранять весомый деструктивный потенциал в отношении как возможного  экономического роста России (чему способствовала бы грамотная иммиграционная политика), так и в отношении процессов демократизации в бывших «союзных» республиках.

Проблема состоит здесь в том, что идеология «мировой революция», взятая на вооружение международной террористической организацией, именовавшейся РСДРП(б) – РКП(б), предполагала перспективную ликвидацию наций и национальностей и создание «Всемирной Республики Советов».

При этом, потерпев фиаско в укоренении в Средней Азии и Закавказье дискурса, фундированного «классовой основой», большевистские идеологи совершили радикальный идеологический поворот, увязав (впервые в истории) национальную идентичность с территориальными топосами – нации в СССР начали конституироваться в качестве территориальных образований;

Культурно-цивилизационная система Советского Союза сложилась как квазифеодальная империя (во многом выросшая из практик Российской империи) с сопутствующим ей набором псевдонаучных мифологем пропагандистско-агитационного толка. Данные идеологические установки по-прежнему влиятельны на постсоветском русскоязычном пространстве.

В качестве наглядной демонстрации сохранения прежних имперских российских мифологем в полном их объеме приведем фрагмент текста, адресованного одним из московских духовных «мудрецов» своим литовским (!) оппонентам. Осмысливая то, как на постсоветских просторах «национальные интеллигенции создают ксенофобские настроения», автор из газеты «Московские Новости» пишет:

«В еще советской Литве прославлялось Великое княжество Литовское, включавшее в себя в годы расцвета кроме территории нынешней Литвы земли нынешней Белоруссии, почти всю Украину, берег Черного моря. Восточная граница княжества проходила около Можайска. С удовольствием обсуждались документы, доказывающие, что Московское государство признавало верховную власть Литвы. Мог ли народ с такой историей быть частью страны, управляемой русскими?

Но дело в том, что могучее средневековое государство называлось великим княжеством литовцев и русских, глава его именовался русским словом князь, а не европейским аналогом герцог или литовским кунигас. Языком летописей и двора был русский, по-русски пели колыбельные матери будущим великим князьям (все их отцы были женаты на русских). Русские составляли около 90 % населения государства. Можно говорить о неравноправии литовцев – ведь выходец из коренной Литвы не мог сделать карьеру без знания русского языка. Князья не завоевывали русские земли – они сами присоединялись, сплачиваясь против общих врагов – рыцарских орденов и татар. И Москвы. Тогда она не была центром всего русского…

Не могли сражавшиеся за независимость с Москвой Новгород, Тверь и Рязань знать, что Русское государство сложится вокруг Москвы. Не знали этого и жители Смоленска и Полоцка, погибавшие за право жить в государстве литовцев и русских, не желавшие идти под Москву. Не было русско-литовских войн – сражались два русских государства, претендовавших на власть над всеми русскими. Литовцы были меньшинством в том, которое проиграло…» (13).

Современные москвичи даже не считают население «соседней страны с центром в Минске» потенциальным партнером в разделе культурного и цивилизованного наследства ВКЛ. Вильнюс – как прагматичный и по-европейски окультуренный политический центр – начал эту игру немедленно после обретения суверенитета. Литву в Москве воспринимают всерьёз (как, впрочем, и раньше).

Ведь известно, что «приватизация» всего исторического наследства ВКЛ исключительно литовцами последовательно поддерживалась Москвой в советские времена:

«В обмен на лояльность мощной национальной интеллигенции и национал-коммунистов в Литовской ССР, одной из «союзных» республик, рядом с коммунистической была разрешена националистическая идеология, которая основывалась на исторических мифах (про завоевание литовскими князьями белорусских земель, определяющую роль литовских земель в ВКЛ и т.д.)» (14, с. 43).

К белорусским же исследователям, творящим в угоду нынешним власть предержащим – не слишком искушенным в хитросплетениях реальной «исторической геополитики» – отношение вполне презрительное. То есть именно такое, какое официальные беларуские историки заслужили, в виде откровенных издевок над несмышлеными «братьями меньшими». Например, в упомянутой статье из «Московских Новостей» автор обращает внимание читателей на то, что «новейшие исследования бакинских историков доказывают, что Ветхий Завет переведен неверно: Бог творил Адама и Еву отнюдь не в междуречье Тигра и  Евфрата, а в Карабахе, очевидно, тогда уже азербайджанском». Почти рядом там же он говорит:

«Можно и Франциска Скорину назвать белорусским ученым, а его Библию русску – переводом на белорусский язык, но вот сам Скорина так не думал» (13).

Необходимо констатировать, что сценарии «геополитического развода» бывших советских союзных «республик-сестер» весьма различны. Тем не менее, очевидна ситуация «несправедливости» межкультурных войн со стороны современной России. А.Е. Тарас отмечает:

«Один вывод… является бесспорным: в течение всего рассмотренного периода /за последние 250 лет/ именно Россия являлась атакующей стороной по отношению к Польше – если отбросить все лицемерные заявления российских государственных деятелей и «национал-патриотов» на этот счет /…/.

Имперское мышление современных российских идеологов, политиков, деятелей культуры, равно как и значительной части рядовых граждан, не позволяет им признать вину своего Отечества перед любым народом, когда-либо порабощенным их предками, прадедами или дедами. Это касается не только Польши, но и всех бывших союзных республик, автономий и других национальных образований СССР. Советский Союз уже заплатил собственной гибелью за такую позицию. Заплатит и Россия…» (1, с. 781).

ххх

Сохранение идейной установки на повторное распространение сферы влияния Москвы в пределах всей прежней территории Российской империи – СССР будет неизбежно способствовать усилению национализма в постсоветских республиках, а также угрожать культурной идентичности и геополитической целостности самой Российской Федерации.

Данная тенденция являет собой усиление (реактивным образом даже избыточное) местных национальных стратегий по отторжению таких идеологем коммунистической пропаганды, как «советский народ – новая историческая общность людей», «три братских славянских народа с общей судьбой», «Москва – мать городов русских», «пролетарии не имеют отечества» и т.п.

Средства же актуального восстановления в массовом сознании новых независимых государств этих идей, используемые сегодня Кремлем, сугубо силовые: от чередования «кнута» и «пряника» (применительно к Беларуси) – через регулярный экономический прессинг (в отношении к Украине) – к финансовому шантажу (государства Средней Азии) и открытому военному воздействию (Грузия).

Правящие круги Москвы (ибо российская периферия – особенно дотационные регионы, коих большинство – намного менее озабочена вопросами нового постсоветского колониализма) по-прежнему исходят из имперского конфигурирования собственных политических пределов. Согласно такому мировидению, необходимо иметь «санитарный кордон» из государств-лимитрофов между Смоленском и НАТО, между Кубанью и ирано-турецкой сферой, Казахстан же – увы – вообще не рассматривается как стратегическое «заграничье».

Такое положение вещей будет сохраняться лишь до тех пор, пока благоприятная внешнеэкономическая конъюнктура позволяет подкупать элиты окраинных регионов РФ посредством определенного перераспределения нефтегазовой ренты. Свертывание же этого источника доходов потребует опережающих капиталовложений  в российский культурный «периметр», в отличие от бывших национальных республик всегда выпадавший из иерархии инвестиционных приоритетов союзного центра. Именно в результате подобного исторически значимого сдвига Россия обретет шанс гармонизировать собственную архитектонику.

Литература

1. Тарас А.Е. Анатомия ненависти (Русско-польские конфликты в XVIII – ХХ вв.). Мн.: «Харвест», 2008.

2. Гавров С.Н. Модернизация во имя империи (Социокультурные аспекты модернизационных процессов в России). М.: «Эдиториал УРСС», 2004.

3. Новгородцев П.И. Идея права в философии В.С. Соловьева /Новгородцев П.И. Об общественном идеале. М.: «Пресса», 1991.

4. Спиваковский Е.И. Достоевский: Судьбы России. Идеи – Загадки – Дискуссии. М.: ИНИОН РАН, 2003.

5. Гессен С.Н. Политическая свобода и социализм /Избранные сочинения. М.: «РОССПЭН», 1998.

6. Пайпс Р. Россия при старом режиме /Пер. с англ. В. Козловского/ М.: «Независимая газета», 1993.

7. Карамзин H.M. История государства Российского. Том XIII. О древней и новой России. М.: «ЭКСМО», 2003.

8. Самарин Ю.Ф. О мнениях «Современника», исторических и литературных /Самарин Ю.Ф. Избранные произведения. М., 1996.

9. Грицанов А.А. Правда /Всемирная энциклопедия: Философия/ М.: «АСТ», Мн.: «Харвест», «Современный литератор», 2001.

10. Кёнигсбергер Г.Г. Средневековая Европа, 400 – 1500 годы /Пер. с англ. A.A. Столярова/ М.: «Весь Мир», 2001.

11. Бёлль Г. Солженицын и Запад /Собрание сочинений, том 5 / Пер. с нем. Н. Бунина/ М.: «Художественная литература», 1996.

12. Грицанов А.А. Большевизм /Всемирная энциклопедия: Философия.

13. «Московские новости». № 41, 2006 г.

14. Невядомая Беларусь. Аналiтычныя эсэ. Менск, 2008.

Александр Грицанов,  Специально для альманаха «Деды», 2009 г.

Коротко об авторе

Александр Алексеевич Грицанов ( 28.08.1958 г. — 21.03.2011 г.) – беларуский философ, историк, социолог, журналист. Кандидат философских наук (1983). Преподаватель Беларуского Коллегиума.

Руководитель и главный научный редактор международной серии «Гуманитарная энциклопедия» (в 1999 – 2008 гг. опубликованы 11 томов), а также просветительского проекта «Мыслители ХХ столетия» (в 2008 – 09 гг. изданы 12 книг). Научный редактор и соавтор 4 учебных пособий, автор 19 монографий, около 2000 научных публикаций, свыше 400 статей в периодической печати.

Пакінуць адказ

Ваш адрас электроннай пошты не будзе апублікаваны. Неабходныя палі пазначаны як *

Гэты сайт выкарыстоўвае Akismet для барацьбы са спамам. Даведайцеся пра тое, яе апрацоўваюцца вашы дадзеныя.