Інстытут беларускай гісторыі і культуры

Cредневековый беларуский город как фактор этногенеза

Safia PolacakГорода в историографии традиционно не рассматриваются в качестве слагаемого, влияющего на этническое развитие общества. Считается, что город от своего рождения и в дальнейшем существовании выступает в качестве «котла», где «варятся» разные этнические сообщества.

В определенной степени такой подход верен. И в наши дни исследователи, изучающие геном человека, особенности этого генома у разных этносов, не включают города в сферу замеров генетического материала. Они полагают, что «чистый» генетический материал сохраняется только в деревнях, и только у людей традиционно там проживающих.

Мы не собираемся оспаривать этот тезис. Однако попытаемся проанализировать этнический состав феодальных беларуских городов IX—XIII вв., базируясь на общепризнанных в археологии этнических маркерах. В первую очередь это украшения и импортные вещи. Отметим сразу, что последние мы не будем рассматривать исключительно как этнические маркеры, поскольку попадали они и в результате обмена (приобретения). Но вместе с тем, могли принадлежать и «иноязычному» населению, так или иначе связанному с жизнью средневекового города.

В современной беларуской исторической и археологической литературе специальных исследований по анализу городского этноса нет. Исследователи лишь констатируют, что города возникали в ареале тех или других этнических сообществ. Например, Туров, Берестье, Новогрудок, Слоним, Пинск, Гродно, Слуцк, Волковыск, Клецк, Минск, Заславль, Борисов, Логойск – в землях дреговичей. Другие города – в кривицкой среде – Полоцк, Витебск, Браслав, Лукомль, Усвяты… Третьи, как Гомель и Речица – на землях радимичей*. /* Лысенко П.Ф. Туровская земля IX—XIII вв. Мн., 2001, с. 68—69. Штыхов Г.В. Города Полоцкой земли (IX—XIII вв.). Мн., 1978, c. 6—13./

Это три наиболее крупные этнические группировки, заселявшие беларуские земли в раннем средневековье, известные по письменным источникам. Традиционно их относят к «славянам». Сразу оговоримся, что мы не будем обсуждать славянскую или балтскую составную этих этносов. А будем лишь пользоваться общепринятыми этническими маркерами указанных этносов. Также мы не будем рассматривать территории современной Беларуси, некогда заселенные разными балтскими народами, по причине отсутствия там в IX—XIII вв. собственных городов.

Вряд ли надо сомневаться в том, что этническую основу тех или других городов составляло преимущественно местное население. Правда, здесь проблема этногенеза напрямую пересекается с проблемой происхождения городов. А это один из фундаментальных и до сего дня окончательно не выясненных вопросов отечественной и европейской историографии.

Мы будем исходить из того, что каким бы образом город ни возник – как этнический центр, торговая фактория, военное укрепление и т.д., он начинал притягивать в своё пространство местное население и в качестве постоянных жителей, и в качестве округа со всеми вытекающими отсюда последствиями. Таким образом, вопрос об этническом составе города как бы и не имеет принципиального значения. Подразумевается, что города на нашей земле соответственно были в большинстве и в основном заселены кривичами, дреговичами и радимичами. Но это только на первый взгляд.

Для начала хотелось бы сделать комментарий к «свежей» монографической работе полоцкого исследователя Д.В. Дука «Полоцк и полочане (IX—XVIII вв.), изданной в конце 2010 г. Это редкий случай исследования, где автор, пусть скромно, в заключение, делает попытку определить этнический состав городского населения на раннем этапе существования города. Процитируем: «Варяжский этнический элемент в Полоцке прослеживается в значительно меньшей степени по сравнению с Ладогой и Новгородом». Мы бы добавили сюда еще Смоленск и Киев.

И далее, имея в виду IX—X века:

«Полоцк возник на основе автохтонного поселения балтов днепро-двинской и банцеровской культур… Керамический комплекс банцеровской и культуры смоленско-полоцких длинных курганов из этого слоя свидетельствуют об определенном этапе совместного проживания двух этносов (восточных балтов и славян-кривичей) первоначального Полоцка».

 «Отсутствие на полоцком городище следов размещения варяжской дружины свидетельствует о доминировании здесь местной кривицкой родо-племенной верхушки в IX—XI вв., подчиненной сначала интересам Новгорода, а в дальнейшем, со времен Рогволода и Брячислава Изяславича, поддерживающей местного князя»*. /* Дук Д.В. Полоцк и полочане (IX—XVIII вв.). Новополоцк, 2010, с. 132./

Опустим комментарий насчет новгородской подчиненности раннего Полоцка, ведь и с самим Новгородом IX—X вв. далеко не все ясно. Но вот то, что на определенном этапе два разных этноса могли жить в одном «протогороде», это прозвучало впервые.

В работах археологов, непосредственно исследовавших культурные наслоения древнего Полоцка (А.М. Левданский, А.Р. Митрофанов, Г.В. Штыхов, С.В. Тарасов) до этого момента высказывался другой взгляд на этническое и хронологическое слагаемое города. А именно, что действительно, первыми обитателями полоцкого городища были банцеровцы. Кривичи пришли им на смену. Почему, как и куда исчезли носители банцеровской (безусловно балтской) культуры в VIII веке н.э. – это большой вопрос. Как и вопрос о наличии полноценной городской культуры IX века в самом Полоцке. Поэтому, возможно, существовал хронологический разрыв в заселенности полоцкого городища продолжительностью от 50 до 100 лет.

Тем не менее, сосуществование двух разных материальных культур допустить можно. Вот только были ли они разными в этническом плане?

Со второй половины IX века Полоцк считается кривицким городом. Даже появляется летописный термин «кривичи-полочане». Сам по себе этноним «кривичи» оказался настолько устойчивым, что на страницах летописей дожил до 1162 года. А в топонимике живет и сегодня.

Кривицкие могильники, в том числе в окрестностях Полоцка, изучены неплохо. Это позволило выявить этноопределяющие украшения кривичей, в первую очередь браслетоподобные проволочные височные кольца с завязанными концами диаметром 5—11 см. Плюс к ним стеклянные позолоченные четки, стеклянные и сердоликовые перстни, браслеты, шейные гривны, использование монет в качестве подвесок.

И действительно, в самом Полоцке были найдены кривицкие височные кольца. Только не в наслоениях IX—XI вв., а в слоях XII века, при исследовании большой усадьбы мастера золотых дел на бывшем Большом посаде. Но рядом (по крайней мере хронологически) здесь нашлась литейная формочка для отливки дреговичских зернёных четок и височное водское многобисерное кольцо (еще одно кольцо было найдено в 2000-е годы), браслеты со змеевидными концами, характерные для балтов и скандинавов, балтского типа пряжки и застежки*. /* Тарасов С.В. Полоцк IX—XVII вв. История и топография. Мн., 1998, с. 150—152, 158./

Многобисерные кольца известны как маркер води до конца XIII – начала XIV вв. А булавки с крестообразным навершием, аналогичные найденной в Полоцке, – как маркер «прибалтийско-финских» народов, то есть той же води**.

К этому надо добавить найденные в Полоцке раньше два фрагмента семилопастных височных колец вятичей, по которым Г.В. Штыхов полагает, что в Полоцке X—XI вв. жили вятичи, и золотое трехбисерное дреговичское височное кольцо**. /** Рябинин Е.А. Новгород и северо-западная область Новгородской земли (Культурное взаимодействие по археологическим данным. // Культура средневековой Руси, Л., 1974, с. 56—61. Штыхов Г.В. Древний Полоцк IX—XIII вв. Мн., 1975, с. 66, 72. Археология Беларуси: Энциклопедия. Том 1 (А—К). Минск, 2009, с. 320./

Из всего этого этноопределяющего «богатства» проще всего объяснить происхождение водских (финно-угорских) височных колец. В октябре 1069 года полоцкий князь Всеслав Брячиславич, будучи в изгнания, напал на Новгород во главе войска «вожан», но был разбит и взят в плен новгородским князем Глебом. Потом его отпустили. В 1071 году он снова сел на свой родовой престол. Естественно, что и какая-то часть води оказалась рядом.

Почему во главе водского войска – вот это загадка. Л.В. Алексеев полагает, что «вожане» сильно страдали от новгородских поборов, и князь просто нашел среди них союзников против Новгорода*. /* Алексеев Л.В. Полоцкая земля (Очерки истории Северной Белоруссии) в IX—XIII вв. М., 1966, с. 248./ Н.И. Ермолович считал, что жена Всеслава происходила из финно-угров. Однако то, что водские украшения были найдены в наслоениях XII века, свидетельствует о присутствии финского этнического элемента в городе того времени. То есть, в течение столетия после похода Всеслава. И мало того, если их носили полоцкие водчанки, значит они выделялись, не смешивались с местными кривичами.

То же можно предполагать о дреговичах. Зернёные многобисерные дреговичские височные кольца – достаточно частая находка в беларуских городах. Как правило, они датируются в границах XI—XIII вв. Этнически дреговичи составляли преимущественную массу населения Беларуси тех времен. Потому похожие находки не чудо. Странно другое – в Полоцке их изготавливали местные мастера! На продажу в земли дреговичей? В Минск, например. Или чтобы удовлетворить собственно полоцкий спрос? Возможно и то, и другое. Последнее кажется более вероятном, ведь в ближайшем окружении капитал оборачивается скорей. Соответственно и прибыль больше.

Из этого можно сделать интересный вывод. В Полоцке IX—XIII вв. проживало разноэтничное население, которое отличало свое  этническое происхождение. Видимо в самом деле, кривичей-полочан можно считать в городе базовым этносом. Но рядом с ними жили не только родственные по языку, но и разноязычные этносы. Через улицу с ними жили финны, латгалы, ливы, скандинавы, возможно ятвяги. Конечно, «котёл» ассимиляции уже варился, но однородной «каши» еще не было.

Картину, сходную с полоцкой, мы наблюдаем и в других беларуских городах раннего средневековья. Для яркого диаметрального примера возьмем Туров – сердце и столицу дреговичских земель. Общих интересов у Полоцка и Турова не было. А вот взаимных претензий – хоть отбавляй! В своей монографии П.Ф. Лысенко приводит описание и частично изображения найденных в городах Туровской земли женских украшений*. /* Лысенко П.Ф. Туровская земля IX—XIII вв. 2-е изд. Мн., 2001, c. 176—178./

Он пишет, что частой находкой были проволочные височные кольца: 14 – в Бресте, 10 – в Пинске, 9 – в Турове, 4 – в Давид-Городке. Эти кольца практически ничем не отличаются от кривицких. А вот металлические трёхбисерные кольца найдены всего в 4-х экземплярах, среди которых только одно зернёное – этноопределяющее дреговичское. Кроме того констатируется, что по одной похожей бисерине было найдено в Минске и Гродно. Золотое дреговичское кольцо из Полоцка не упоминается.

Таким образом, с одной стороны как будто нет оснований отрицать, что основную массу жителей городов Туровской земли составляли дреговичи. Но с другой стороны, их присутствие по археологическому этноопределяющему артефакту ниже, чем тех же кривичей.

Уникальная находка – золотое трёхбисерное височное кольцо было найдено в Минске**. /** Загорульский Э.М. Возникновение Минска. Мн., 1982, c. 222—223./  Оно тоже свидетельствует о наличии в городе дреговичского этнического элемента. Хотя никто из ученых и не спорит, что Минск возник именно в дреговичской этнической среде.

Итак, можно утверждать, что так называемый «славянский» элемент (дреговичи, кривичи, и в некоторой степени радимичи), присутствовал практически во всех беларуских городах и выделял (отличал) себя от других горожан по своему этническому происхождению как минимум до конца XII века.

Несколько иначе видится наличие балтских этносов в средневековых беларуских городах. Как сказано выше, влияние балтов на этногенез наших земель в раннем средневековье очевидно. Но практически никто из ученых не проводил анализ этого элемента в городах. Небольшим исключением является ремарка Л.В. Алексеева при описании его исследований в Браславе (Брачиславле):

«Несмотря на то, что население уже было древнерусским, состав украшений в значительной степени был латгальским…. Общий характер основного инвентаря позволяет считать, что в XI—XII вв. в Браславе жило русское население, пользовавшееся прибалтийскими вещами»*. /* Алексеев Л.В. Полоцкая земля, с. 174—177./

В качества доказательства приводится рисунок № 45 «Украшения прибалтийских типов: булавки, пряжки, подвески, фибулы-застёжки, заколка, фрагменты гривен.» Действительно, эти вещи соответствующих форм являются характерными именно для балтских народов. Среди них под названием «закола» помещено фото фрагмента балтского женского головного наряда – вайнага. И если находка вайнагов в городах явление редкое, то браслеты и подковообразные фибулы, приведенные Алексеевым, встречаются в беларуских городах повсюду.

Аналогичную таблицу-рисунок приводит Ярослав Зверуго в своей монографии 1989 года**. /** Зверуго Я.Г. Верхнее Понёманье IX—XIII вв. Мн., 1989, с. 18./ Представленные в таблице вещи: фибулы, браслеты, пряжки, подвески, перстни, височное кольцо, булава, поясной крючок, янтарные крестики, наконечник ножен меча – происходят из Волковыска, Новогрудка, Гродно. В своей интерпретации этих этноопределяющих предметов Я.Г. Зверуго ссылается на выводы Ф.Д. Гуревич, высказанные ей в монографии «Древний Новогрудок» (Леинград, 1981). И идет дальше, связывая с балтийским этносом не только значительное количество украшений вроде булавок, подвесок, перстней, пряжек, но и изделия из черного металла (наконечники стрел, топоры, сошники, косы и т.д.). При этом делается ремарка, что невозможно установить, что из этих изделий было привезено в город, а что изготавливалось на месте. (Зверуго Я.Г., с. 19—21). Все перечисленные предметы были найдены в наслоениях X—XIII вв.

Фрида Гуревич в свое время высказала весьма осторожное суждение:

«Украшения, а также некоторые предметы убора могли принадлежать литовским или иным жителям соседних прибалтийских земель, почему-то оказавшимся в пограничном районе. Таким же образом могли попасть в Новогрудок отдельные украшения радимичей» (Гуревич Ф.Д., с. 153).

При этом надо отметить, что Новогрудок она все время называла «древнерусским» городом.

Конечно, на примере понеманских городов, особенно Новогрудка, чьи культурные наслоения X—XIII вв. богаты импортными вещами из Азии, Ближнего Востока, Византии, Западной Европы (кстати, феноменальное явление для тех времен), нельзя говорить, что представители этих стран и этносов здесь же и проживали. Но все же «почему-то оказавшиеся в пограничном районе» балты выглядят здесь абсолютно естественно. Согласно с гипотезой Николая Ермоловича Новогрудок как раз и был «сердцем» литовского этноса и государства (не путаем со Жмудью и жмудинами).

Таким образом, присутствие балтского этнического элемента в раннесредневековых беларуских городах абсолютно очевидно. В Западной Беларуси это литовский, возможно ятвяжский элемент, в Северной – латгальский и частично финно-угорский (водский).

«Взаимообмен» кривицкими, дреговичскими и радимичскими украшениями можно отнести не только к межэтническим «внутриславянским» отношениям, но также и к политическим. В этой связи надо отдельно отметить, что унификации украшений тогда еще не было. Как трудно представить, чтобы современная беларуская модница носила на шее африканские кольца, или протыкала деревянными палочками нос и уши, так же невозможно была замена этноопределяющих украшений между кривичами, дреговичами, радимичами, балтами или финно-уграми. По крайней мере, височных колец. С другой стороны, процесс унификации, безусловно происходил.

Стирание этнических границ между жителями раннесредневековых городов происходило прежде всего посредством экономическо-производственных факторов. И здесь, на наш взгляд, в первую очередь влияла не естественная этноинфильтрация, физиологическое смешение разных этносов по схеме: отец – кривич, мать – латгалка, дети – кривичи (или полочане). Главную роль играла унификация технологии, производства и бытовой жизни. А это, в свою очередь, через внешние экономические связи вело и к унификации языка, традиций, взглядов, верований.

Материальная культура беларуских городов раннего средневековья практически не различается. Горшки, изделия из дерева, кожи, черного металла, кости, камня и т.д. абсолютно одинаковы. Они одинаковы даже по отношению к соседним территориям. Есть некоторое отставание, скажем в формах посуды Киева и Минска – Полоцка, около 50—100 лет, однако все остальное, бытовое практически невозможно отличить от Киева до Новгорода, от Рюгена до Смоленска. Повторим, что имеем в виду хронологический отрезок X—XIII вв. Даже инфраструктура, топография городов, система их застройки, конструкции самих строений – все чрезвычайно похоже, хотя политические особенности, внутренняя организация были, безусловно, разными. Это как один и тот же «чисбургер» из закусочной Мак-Дональдс одинаков по своему вкусу и в Америке, и в Китае, и в Беларуси, несмотря на то, что жители этих стран говорят на своих языках и остаются в своих странах.

На эту цивилизационно-техническую унификацию с конца X века (для наших городов реально – с начала XI в.) стала налагаться христианская универсализация.

В городах, где только-только начали стираться этнические границы, появилась новая – религиозная граница. До сих пор язычество было универсальной и понятной для всех народов верой. Но отныне оно во всех своих проявлениях было противопоставлено абсолютно новой, абсолютно «иноземной» доктрине единобожия. Эта доктрина не только не поддерживала этнические особенности разных народов, но и навязывала свою символику, свой образ жизни, свою внешнюю форму жизни. В городах появились храмы, жилой дом тоже становился храмом, человек с крестиком на теле – частью этого храма. А сакральная суть христианских храмов во всем мире – один Бог.

 В этом процессе универсализации, безусловно, города были форейторами. Деревня «подтянулась» куда позже – к XIII—XIV вв. Поэтому можно говорить, что собственно этногенетическое слагаемое в городах в основном «переварилось» до конца XIII века. Но это не означает, что изменилось этническое сознание. Просто оно поднялось на уровень понимания государственно-политического, территориального единства (знаменитые «мужи полочане»).

И язык тоже не стал единым, унифицированным. И до сего времени города – центры многоязычия. Нам, современным людям, трудно представить, что тогдашние горожане (в первую очередь ремесленники и купцы) достаточно свободно владели всеми языками ближайшего, а то и дальнего окружения. Иначе они просто не смогли бы работать. Староболгарский язык, на котором мы читаем летописи и литургические тексты – тоже не язык повседневного общения. Об особенностях подлинного народного языка ярко свидетельствуют новгородские берестяные грамоты. У нас же писали своим языком на восковых дощечках. Он был настолько своеобразен, что попал даже на Крест Ефросинии Полоцкой и другие беларуские эпиграфические памятники.

Факторы этнической принадлежности к тем или другим группам, на первый взгляд мало совместимым, разноязычным, переходили на политическо-территориальные. Появились «полочане», «смоляне», «новгородцы», даже «псковичи». Исчезли присоединенные к Киеву «туровцы» или «пинчуки», «черниговцы».

До последнего держались «волыняне-львовяне», «ятвяги» или пруссы. Им на смену пришла Русь и Литва. Но это уже совсем другая история…

Автор: Сергей Тарасов, кандидат исторических наук, альманах “Деды” выпуск 6