Інстытут беларускай гісторыі і культуры

Цензура в БССР

Цензура (латин. сensura – оценка) – в классово-антагонистическом обществе система государственного контроля над содержанием печатных произведений, кинофильмов, радио- и телепередач, сценических выступлений с целью недопущения распространения учений, мыслей, сведений, противоречащих интересам эксплуататорских классов.

«Советская Историческая Энциклопедия», том 15 (1974 г.), ст. 716.

Цензура – одно из средств контроля над людьми и обществом в целом. Контроль над словом, устным и письменным, в конечном итоге, приводит к контролю над мыслями. Поэтому государственные режимы авторитарного типа всегда стремятся взять под контроль средства массовой информации и все формы интеллектуального самовыражения. Своей высшей формы цензура достигает в тоталитарных государствах.

В СССР цензура достигла развития, почти невероятного по масштабам и изощренности. Но если «жесточайшая царская цензура» оставила после себя массу свидетельств в виде указов, законов и уставов, то советская политическая цензура действовала скрыто, почти конспиративно. «Большая Советская Энциклопедия» заявляла, что в СССР провозглашена и действует свобода слова и печати, которая исключает существование политической цензуры. Но каждый гражданин, даже не искушенный в политике и искусстве, знал о ее наличии и ощущал ее присутствие.

Становление Империи Лжи

Библия начинается строкой «в начале было Слово». Первым же своим декретом советское правительство поставило Слово под контроль. Прошедшие многолетнюю школу подпольной печати и царской цензуры, большевики декретом «О печати», который Ленин подписал 27 октября 1917 года, запретили все газеты, оппозиционно настроенные к новой власти. За два дня до этого, 25 октября, сразу после провозглашения в Минске советской власти, местный совет констатировал:

«Установлена революционная цензура над всеми выходящими в Минске и получаемыми тут газетами для предупреждения распространения волнующих население слухов».

В августе 1918 года под предлогом борьбы с контрреволюцией органы ВЧК закрыли все небольшевистские газеты.

Введенная под видом «необходимости военного времени», цензура уже никогда не исчезала из повседневной жизни советских граждан. Менялись лишь ее структуры, а содержание всегда было прежним – партийная диктатура во всех сферах интеллектуальной жизни. С 1918 по 1920 год осуществлением цензуры занимались отделы Реввоенсовета и Наркомпроса (в последнем вопросами цензуры занималась лично Надежда Крупская). В 1921 году цензура была передана в руки ВЧК.

Окончание Гражданской войны заставило большевиков вырабатывать новые формы управления обществом. В частности, 6 июня 1922 года было создано Главное Управление по делам литературы и издательств при Наркомпросе РСФСР и его местных органах, объединившее все виды цензуры. В историю это учреждение вошло под названием «Главлит». Во всех союзных республиках по московскому образцу создали свои Главлиты. Главлит Белоруссии (Главлитбел) был создан 5 января 1923 года. Это учреждение обладало огромными полномочиями. В соответствии с Положением, утвержденным СНК БССР, на Главлит и его местные органы возлагались:

– предварительный просмотр ВСЕХ предназначенных к опубликованию или распространению литературных произведений, рукописных и печатных изданий, периодических и непериодических, снимков, рисунков, карт;

– издание правил, инструкций и распоряжений по делам печати, обязательных для ВСЕХ органов печати, издательств, типографий, библиотек и книжных магазинов;

– выдача разрешений на право изданий отдельных произведений;

– составление списков произведений печати, запрещенных к продаже и распространению.

Руководство типографий под угрозой уголовной ответственности обязано было следить за тем, чтобы все печатаемые издания имели разрешительную визу Главлита. В адрес Главлита для последующего контроля высылалось по 5 экземпляров готовой продукции.

Главлитбел имел свои подразделения в округах (т.н. окрлиты) и районах (райлиты), политредакторов в центре и на местах*. Решения Главлита РСФСР являлись обязательными и для Главлитбела.

/* Областей в БССР поначалу не было./

Декрет о создании Главлита подчеркивал необходимость его тесного сотрудничества с ГПУ (с лета 1934 года – НКВД). На органы ГПУ возлагалась борьба с распространением произведений, не разрешенных органами Главлита, надзор за типографиями, таможенными и пограничными пунктами, борьба с подпольными изданиями; пресечение попыток доставки из-за границы запрещенной литературы, наблюдение за продажами книг и изъятие запрещенных произведений. Впрочем, на деле функции Главлита были еще шире. Некоторое представление об этом дает следующий документ:

Сов. секретно

Всем Окрлитам

Приказ № 246с

г. Минск                 9 июня 1926 г.

Из ознакомления с состоянием инвентаря некоторых книгохранилищ БССР выяснилось, что абоненты на полях книг вождей Октябрьской Революции делают подчас карандашом или чернилами заметки недопустимого свойства.

На полях собр. соч. т. Ленина — ругательства по адресу Владимира Ильича, подчас витиеватые, меньшевистского толка реляции строк на ИЗО и т. д. С этими явлениями нужно покончить в корне.

Главлитбел предлагает Вам в срочном порядке вызвать к себе зав. библиотеками, действующими во вверенном Вам округе, отобрать у них обязательство в том, что по возвращении книги от абонента, если таковая принадлежит перу т.т. Ленина, Зиновьева, Сталина, Маркса, Энгельса, Бухарина, Троцкого, Калинина и т. д., просмотреть ее по страницам. В случае обнаружения каких-либо пометок взыскать с абонента стоимость книги, книгу препроводить в Окрлит, а Окрлиту направить ее в ЦК. Конечно, о ЦК упоминать библиотекарю ни в коем случае нельзя.

Время от времени (не чаще 2-х раз в месяц) Завокрлит проверяет библиотекаря путем беглого просмотра упомянутых книг.

Зав. Главлитбелом П. Орешников

Секретарь Судник Е.

И Главлит, и ГПУ формально являлись государственными организациями, но на самом деле они были инструментами политического контроля, осуществляемого партией большевиков. В своей деятельности Главлит и ГПУ руководствовались указаниями не государственных, а политических структур. Над вопросами цензуры работали отделы печати и агитационно-пропагандистские отделы (АПО) ЦК ВКП(б) и местных компартий, которые и определяли содержание соответствующих циркуляров Главлита и ГПУ. Помимо наблюдения за сохранением государственных и военных секретов, которое осуществляется в любом государстве, Главлит занимался еще и политической цензурой, именно эта сторона его деятельность была основной.

В мае 1923 года СНК БССР принял постановление о создании в структуре Главлита Комитета по контролю за репертуаром – Реперткома (с 1927 г. – Главреперткома). Репертком выдавал разрешение на постановку драматических, музыкальных и кинематографических произведений, концертов, лекций, составлял списки разрешенных и запрещенных к публичному показу произведений, утверждал сценарии, разрешал организацию гастролей театральных и других коллективов, контролировал содержание афиш и программ, следил за радиовещанием БССР. Для обеспечения возможности контроля над всеми исполняемыми произведениями все театры и клубы должны были отводить по одному постоянному месту, не далее 4-го ряда, для сотрудников органов Главреперткома и отдела Политконтроля ГПУ, «предоставляя для этого бесплатную вешалку и программы». Исполнение запрещенных произведений каралось в уголовном порядке.

В 1928 году был создан еще один специальный цензурный орган – Главискусство, который занимался идеологическим и организационным руководством в области литературы и искусства. В дальнейшем шло постоянное уточнение и разграничение функций между тремя главками – Главлитом, Главреперткомом и Главискусством. Но все они были тремя головами одного дракона – советской цензуры.

Следует отметить, что количество сотрудников советского цензорского аппарата никогда не было большим. Так, в октябре 1928 года в Главлитбеле работали 23 политредактора. Но это никоим образом не служит доказательством незначительности советской цензуры. Существовавшая в СССР атмосфера тотального идеологического давления и контроля заставляла каждого редактора, каждого завлита, каждого администратора – от председателя колхоза до секретаря ЦК – на своем рабочем месте выполнять цензорские функции.

Наконец, строгий цензор находился в голове у многих из советских интеллигентов. Он предлагал куцый выбор: либо писать «в стол», обрекая себя на безызвестность; либо пользоваться «тамиздатом» и «самиздатом», тем самым подвергая опасности себя и своих близких; либо идти на компромиссы с властями, чтобы иметь возможность быть услышанным. Самым безопасным способом существования было молчание.

«Белорусский шовинизм»

Едва успев организоваться, Главлит тут же развил бурную деятельность. В 1923 году в библиотеках появились печально знаменитые «спецхраны» – хранилища контрольных экземпляров изъятой из библиотек и магазинов «враждебной» литературы, которые выдавались исследователям только по предъявлении особого допуска. «Спецхраны» существовали в Беларуси до середины 1990-х годов.

Одной из главных особенностей советской цензуры была ее «руководящая» роль в искусстве. Если цензура царского времени только запрещала, то советская еще и указывала писателям и художникам, что и как нужно писать, говорить, думать. Первый руководитель Главлита РСФСР Лебедев-Полянский поучал в одном из своих циркуляров:

«Наша цензура должна иметь педагогический уклон».

То же самое утверждал первый отчетный доклад Главлитбела 5 мая 1923 года на заседании коллегии АПО ЦК КП(б)Б:

«Главлит создан вместо существовавшей цензуры, с тем отличием, что кроме функций запретительных Главлит в известной степени и направляет литературную работу».

«Воспитательную» работу начали с литературы. В том же отчете Главлитбел докладывал:

«И в художественной области пришлось вносить также изменения, например, в сочинения Бядули. Заказанную НК просвещения в Берлине хрестоматию Лёсика мы вынуждены были изъять из обращения. Целый ряд белорусских учебников надо было изменить, например, географию Азбукина и географию Громыко, в коих проглядывал слишком большой белорусский патриотизм».

Одобрив работу Главлитбела, коллегия АПО потребовала «обратить сугубое внимание на белорусские издания, давая их для просмотра только особо выдержанным и надежным товарищам». «Первостепенным заданием» было определено обследование белорусских библиотек с целью изъятия «враждебной» литературы.

Таким образом, уже с первых шагов главной задачей Главлитбела стала борьба с беларуским национально-культурным движением. Правда, во времена НЭПа и беларусизации, сопровождавшихся определенными послаблениями в идеологической сфере, беларуским национально-культурным деятелям еще сходили с рук некоторые вольности. В 1926 году в Минске даже прошла международная академическая конференция по реформе беларуского правописания и азбуки (выступления ряда делегатов так и не были опубликованы).

Но со второй половины 1920-х гг. цензура начала ужесточаться. В 1926—28 гг. был запрещен ряд произведений известных беларуских литераторов. Под запрет попали: работа Язепа Лёсика «Основные мотивы в творчестве М. Богдановича» (за четко выраженное националистическое содержание); стихи Кондрата Крапивы «Концерт» и «Бараны» (как злостная сатира на X-й съезд и политику партии в области печати); стихи Янки Купалы «Чужым», «Над Нёманам» и Якуба Коласа «Ваяцкі марш» (за «белорусский шовинизм» и антисоветчину).

После первой же постановки из репертуара Беларуского государственного театра Главлитбел изъял пьесу Янки Купалы «Тутэйшыя» (Здешние). Это событие вызвало широкий общественный резонанс и повсеместное осуждение. В связи с этим Наркомат просвещения, которому формально подчинялся Главлитбел, решил отменить запрет на пьесу. Но отдел пропаганды ЦК КП(б)Б 19 ноября 1926 года отменил постановление Наркомпроса, указав, что «Главлит, как орган идеологической борьбы, подчиняется только ЦК». В принятом отделом пропаганды постановлении говорилось:

«Считать необходимым, чтобы пьеса была переработана автором, добиваться, чтобы соответствующее письмо Я. Купалы появилось на страницах нашей печати…От обсуждения первой постановки пьесы в печати временно воздержаться».

«Органы непечати»

Пресса, как наиболее эффективное средство формирования общественного мнения, всегда находилась под пристальным вниманием советской власти. Цензуре подвергались не только статьи – оценивался общий «уклон» газет. Партийные цензоры внимательно читали вышедшую периодику и делали соответствующие выводы. Например, вот что писал 29 июля 1921 года в бюро КП(б)Б некто Э. Лейкин:

«Просмотрел «Советскую Белоруссию» с 147 до 162 номера (с 8 июля до 26 июля). Газета не наша. Это не советская или партийная агитационная газета, а газета определенного общественного слоя, нам – вне сомнения – лояльного, но чуждого».

Газеты и журналы можно было печатать и распространять только через государственные агентства (к концу 1920-х гг. других уже не было). Редакторы газет получали из ЦК КПБ руководящие указания по почте и телефону, периодически отчитывались в ЦК на заседаниях отдела печати. Программы и планы работ ведущих республиканских газет вырабатывались на специальных совещаниях. Партийные органы занимались и подбором авторов для газетных статей. Планы передовых статей утверждал лично секретарь ЦК.

Любая газета в советском государстве являлась печатным органом партии, на что ясно указал в своей статье в феврале 1926 года председатель СНК БССР Язеп Адамович:

«Задача прессы как средства, организующего массы, сводится к тому, чтобы передавать миллионам трудящихся лозунги и идеи нашей партии и нашего государства».

Адамович считал, что для укрепления влияния партии надо оставить в республике только центральные газеты, которые легче контролировать. Это позволит «объединить массы в одно целое, коллективно мыслящее, коллективно обсуждающее, коллективно решающее вопросы и коллективно строящее наше государство».

В 1924 году был утвержден союзный перечень сведений, запрещенных к опубликованию. Но, в отличие от царской России, где уставы о цензуре и печати были общедоступны, советский перечень являлся совершенно секретным документом. Непосвященному человеку невозможно было узнать, что пропустят в печать, а что нет.

В соответствии с перечнем, запрещалось публиковать сведения военного характера: о дислокации, численности и перемещении военных частей, учреждений, заведений Красной Армии и военных объектов, вопросы военного бюджета и военной экономики (т.е. практически всей экономики СССР). Также секретными являлись сведения экономического характера: финансово-валютные фонды, планы, технические изобретения, усовершенствования, открытия. Плюс обширный список «сведений иного рода», касающихся внешней и внутренней политики СССР, народных волнений, манифестаций, забастовок, отрицательных настроений в обществе и в армии.

Перечень постоянно пополнялся в зависимости от политико-экономической ситуации. Так, в мае 1925 года газетам запретили сообщать о самоубийствах, случаях умопомешательства на почве безработицы и голода; в июне того же года секретными стали сведения об экспорте зерна. В октябре 1925 года Главлит РСФСР издал циркуляр, ограничивающий публикацию информации о жизни за пределами СССР. Запрещалась публикация радиоперехватов западных радиостанций. Единственным источником сведений о загранице стало Российское телеграфное агентство – РОСТА.

В апреле 1926 года Главлитбел запретил любые упоминания о существовании заводов Военпрома и Авиатреста, а также публикацию сведений, заранее указывающих время и место выступлений членов правительства и политбюро, сведений о Соловецких лагерях, бандитизме, росте цен, девальвации червонца. Из газет исчезли сообщения о стихийных бедствиях, катастрофах, эпидемиях, террористических актах. В 1930 году перечень пополнили статьи, запрещающие упоминание о восстаниях и выступлениях «кулацких и подкулацких элементов».

Деятельность ГПУ была полностью засекречена. Любые материалы,  где прямо или косвенно фигурировали органы ГПУ, требовалось согласовывать с местными органами Политконтроля ГПУ.

Исследователь, читающий советские газеты второй половины 1920-х – начала 1930-х гг., неизбежно заметит, как постепенно беднел их язык и содержание, местные новости сводились к сообщениям об открытии новых промышленных предприятий, исчезли хроники городской жизни, полемические статьи о литературе и искусстве, свелась к минимуму реклама. Реклама заграничных товаров исчезла совершенно – она была запрещена. Советские люди не должны были знать о тех материальных возможностях, которые имели граждане других государств.

Все сообщения о жизни за рубежом преследовали своей целью нагнетание страха, создание у советских граждан образа империалистического врага, который «спит и видит, как бы навредить нашей стране, задушить в зародыше строительство светлого будущего».

Снегурочка-монархистка

Газеты как зеркало отражали всеобщее обеднение социальной и культурной жизни советского общества. Серость и однообразность стали отличительной чертой не только советской прессы, но и все других сфер культурной жизни, например – театра. В борьбе за идеологическую чистоту театрального репертуара цензоры доходили до абсурда. Например, в 1925 году Главрепертком РСФСР своим циркуляром объявил «идеологически неприемлемыми» оперы «Снегурочка» – в связи с «демократически-монархической тенденцией», «Аида» – по причине «империалистического душка», «Демон» – из-за «мистической библейщины»*.

/* «Аиду» Дж. Верди написал еще в 1870 г. Н.А. Римский-Корсаков создал «Снегурочку» в 1881 г. – Прим. ред./

Неудивительно, что к 1928 году в театрах БССР (беларуских, польских, еврейских, русских) остались разрешенными к постановке менее 200 пьес. Руководители театров старались сохранить национальные пьесы, пусть даже дореволюционных авторов. Но с конца 1920-х гг. Главлитбел повел с этим решительную борьбу – репертуар театров БССР не должен был отличаться от российских. В 1929—30 гг. в советской цензуре наступила пора всеобщей унификации. Был издан трехтомный «Репертуарный указатель», где все пьесы и оперы были разбиты по литерам. «Литера А» присваивалась «наиболее идеологически приемлемым произведениям, рекомендуемым к повсеместной постановке». Далее шли просто «идеологически приемлемые», «идеологически хоть и не выдержанные, но не настолько, чтобы запрещать», и, наконец, «категорически неприемлемые». Самой красноречивой в этом указателе была «Литера Г», означавшая пьесы «идеологически выдержанные, но примитивные». Ставить такие пьесы рекомендовалось в рабочих районах в дни революционных праздников.

Жизнь людей становилась все более аскетичной и регламентированной. В июне 1926 года Главлитбел запретил устройство благотворительных вечеров и платных танцев. Развлечения в рабочих клубах проверялись на предмет «политпросветительной» полезности. Репертком сообщал в АПО ЦК КП(б)Б:

«Репертуар детский исключительно строго цензируется, дабы не привить детям вредных привычек».

Большое внимание уделялось контролю над массовыми видами развлечений, особенно цирку и эстраде. Из наставлений председателя Главлитбела в июне 1926 года своим подчиненным:

«…Все силовые и акробатические номера м.б. разрешены Окрлитом после визы местного отдела физкультуры или Окрздрава, имеющей целью удостоверить, что если данный номер и вызовет подражание молодежи, то не приведет к нежелательному результату. Все номера с текстами должны быть просмотрены Окрлитами на общих собраниях (не допускать сальностей, контрреволюционных экивочков в тексте и т.д.). Как общее правило, нужно взять линию на выпрямление наших цирков и эстрад в сторону создания из них арен для показательной физкультуры и популярной политсатиры».

Согласно решению НКВД БССР от 15 января 1930 года, в витринах фотоателье можно было вывешивать только те снимки, на которые имелись разрешения Главлитбела, окрлита или райлита.

Решением Главлитбела от 29 ноября 1932 года из продажи и музыкальных библиотек «как халтурные с музыкальной стороны» были изъяты народные песни с нотами «А ў бары, бары», «А ў лесе, лесе», «Мужык жыта прадае», а также песни на слова Янки Купалы «Лісты валяцца», «У імгле», Максима Богдановича «Як прыйшла я на ток малаціць». «Идеологически чуждыми и враждебными» были признаны народные песни «Ой ты белая бяроза», «А ты ня пыл». Песенный репертуар советского беларуса не должен был содержать лирических произведений «нацдемовского толка».

Диалектика в таблице Менделеева

В 1931 году органы Главлитбела были брошены на борьбу с «национал-демократами». Просматривались и изымались школьные учебники по истории Беларуси, географии, беларускому языку, литературе, изданные в 20-е годы. Проверке на идеологическую выдержанность подвергались даже учебники по математике и химии. Так, книга Я. Бляхера «Неорганическая химия» была изъята вот за что:

«нигде автор не сумел выявить диалектического процесса, как, например, при изложении типов химических реакций, периодического закона Менделеева, закона сохранения материи, истории химии и т.д.».

Но особое внимание уделялось, разумеется, художественной литературе. Были конфискованы все четыре издания «Истории беларуской литературы» Максима Горецкого за стремление доказать, что беларуская литература «является общенациональной литературой, потому что беларуская нация едина».

В 1931—33 гг. были составлены первые обширные списки литературы, подлежащей изъятию и уничтожению. Списки считались государственной тайной, вручались лишь ответственным руководителям под расписку, а их разглашение каралось в уголовном порядке. В 1935 году списки литературы были уже двух типов – «рекомендованной к изъятию» и «подлежащей изъятию в обязательном порядке». Изъятые книги пропускали через резательные машины типографий и отправляли в макулатуру, либо сжигали.

Составленный Главлитбелом в 1935 году список книг, подлежащих изъятию из библиотек, ВУЗов и магазинов насчитывал 620 наименований. Среди запрещенных были книги М. Горецкого «Невялічкі беларуска-маскоўскі слоўнік», Максима и Гавриила Горецких «Руска-беларускі слоўнік», Всеволода Игнатовского «Кароткі нарыс гісторыі Беларусі», Ефима Карского «Беларускі народ і яго мова», Язепа Лёсика «Аўтаномія Беларусі», Антона Луцкевича «Беларуская навуковая тэрміналогія», Владимира Пичеты «Пытанне аб вышэйшай школе на Беларусі ў мінулым», Симона Рак-Михайловского «Арыфметчны задачнік для пачатковай школы», Бронислава Тарашкевіч «Беларуская граматыка для школ» и множество других.

В дальнейшем фронт работы еще больше расширился. Изымались уже не отдельные книги, а все произведения «враждебных» авторов. В июне 1937 года был издан список, по которому изымались труды 55 государственных и культурных деятелей Беларуси за все годы на всех языках! Расширялись масштабы изъятий. Если в 1935 году Главлитбел и Главлит РСФСР издали три списка запрещенной литературы, то в 1936 году – шесть, а за первую половину 1937 года – семь.

К концу 30-х годов система политической цензуры сложилась окончательно. Бдительность цензоров выросла в разы и шагнула на высоты, недоступные разуму предшественников. Газеты стали изучать даже на просвет. Информационное письмо Главлита от 29 ноября 1938 разъясняло:

«Бывает так, что если рассматривать фото или рисунок на отдельной полосе, он не встречает каких-либо сомнений. Но стоит взять уже отпечатанный номер этой газеты и посмотреть его на свет, порой можно обнаружит самые дикие сочетания рисунков первой полосы с рисунками второй полосы (или третьей с четвертой). В нашей практике имели место случаи прямых вражеских вылазок в части такого расположения клише. Чтобы не допустить подобного использования газеты во вражеских целях, цензор должен иметь в виду эту форму враждебной работы в печати».

Цензорам рекомендовалось тщательно изучать рисунки и фотографии с помощью лупы, оценивать контуры, орнаменты, тени, штрихи, сочетания красок, посредством которых «враги» могли протащить в искусство «контрреволюционное содержание».

В беларуских библиотеках до сих пор можно увидеть зловещие следы работы советской цензуры – отсутствующие номера и вырезанные статьи в подшивках газет 30-х годов; журналы, где названия статей вымараны черной тушью, а сами статьи безжалостно выдраны. «Великая чистка» шла не только среди людей – советский режим стремился вычистить и людскую память, уничтожая все материальные свидетельства существования репрессированных.

А вот еще одно «важное направление деятельности»:

СВОДКА

Второго Специального Отдела НКВД БССР

Минским пунктом П/К обработано 100% корреспонденции, исходящей из гор. Минска за 10 октября 1940 с. г. с целью выявления политнастроений студенчества и населения в связи с постановлением СНК об установлении платности обучения в старших классах средних школ и в высших учебных заведениях СССР и об изменении порядка назначения стипендий.

Характерные выдержки из документов приводим: …

Политическая цензура усиливала распространение серости, стандартности в литературе, искусстве, практически уничтожив творческую личность. Духовный мир советского человека, формируемый под влиянием урезанной, неполной и часто лживой информации, значительно обеднялся. Последствия уничтожения свободы слова по своему влиянию на общественный прогресс превзошли последствия карательной политики советского государства, и будут ощущаться еще очень долго.

«Усилить контроль…»

С началом Великой Отечественной войны Главлит, как и все советские учреждения, перешел на режим работы военного времени. Перечень сведений, запрещенных к опубликованию, в очередной раз был значительно расширен, что упростило работу цензоров – теперь любые сомнения решались в пользу запрещения. Количество ошибок, допущенных в печати в военные годы, упало с полутора тысяч до 80—90 в год.

СРОЧНО

СОВЕРШЕННО СЕКРЕТНО

ЦК ВКП(б) тов. Пузину А.А.

21 июня 1943 г.

«Сегодня, 21 июня 1943 года нами получен сигнальный экземпляр газеты «Коммунист», орган Красноводского Обкома и Горкома и Исполкома Совета депутатов трудящихся от 2 марта 1943 года № 50. В этом номере в тассовской заметке «Американские газеты о задачах стратегии союзника» в третьем абзаце в слове «Сталинград» пропущена буква «р».

Кроме того, по сообщению Начальника Военно-Морского штаба Каспийской военной флотилии в номере от 14 мая 1943 года № 101 в статье «Водному транспорту воинскую дисциплину» в слове «главнокомандующий» пропущена буква «л».

Сообщая об этом, считаю, что эти контрреволюционные опечатки – дело рук врага. Об этих фактах мною сообщено также в НКГБ»…

Уполномоченный СНК СССР по охране военных тайн в печати и начальник Главлита

(Н. Садчиков)

Первые послевоенные годы характерны массовыми мероприятиями по установлению советской цензурной системы в восточноевропейских государствах, республиках Прибалтики, западных областях Украины и Беларуси. Просачивание информации в западную прессу о событиях на этих территориях беспокоило советское правительство. Руководству Главлита и НКВД докладывали с мест:

«Вся реакционная американская пресса (США, южноамериканские страны, Канада), а также частично и английская, особенно польская и еврейская реакционная печать, издающаяся в Америке, развернула широкую антисоветскую кампанию по поводу якобы тяжелого положения высланных в Сибирь лиц из западных областей Украины и Белоруссии. Причем различные газеты дают разноречивые цифры сосланных, не то 200 тысяч, не то 500—600 тыс. и даже больше. Они пишут, что высылаются поляки, евреи, украинцы и белорусы, что физически истребляется польская интеллигенция. Описываются разные жуткие небылицы и прочие ужасы гибели голодных и истязаемых непосильным трудом упомянутых сосланных… Необходимо соответствующим органам принять надлежащие меры и усилить контроль высылаемых куда-либо писем от лиц, высланных в глубь СССР».

Таким же образом, а именно ликвидацией всех источников информации, советская власть пыталась скрыть правду о трагедии в Катыни. Все документы по этому делу были уничтожены или засекречены. В августе 1945 года брошюра «Сообщение специальной комиссии по установлению и расследованию обстоятельств расстрела немецко-фашистскими захватчиками в Катынском лесу военнопленных польских офицеров» (Госполитиздат, 1944), особым решением была изъята из торговли и библиотек и уничтожена.

К 1947 году в Главлите насчитывалось 7 отделов. Но только один из них (1-й отдел) занимался вопросами охраны собственно военных и государственных тайн в печати и радио. Остальные шесть осуществляли политическую цензуру советских и ввозимых из-за рубежа книг, журналов, газет, радиопередач, кинофильмов и т.д. Третьему отделу Главлита была поручена цензура информации иностранных корреспондентов, которую они отправляли за пределы СССР.

Одной из проблем в работе советской цензуры в тот период было нечеткое разграничение полномочий между Главлитом, Главреперткомом и Главискусством. Все они занимались политической цензурой. С одной стороны, это обеспечивало круговую слежку за писателями и художниками, но с другой – позволяло человеку, получившему отказ в одном ведомстве, найти поддержку в другом. В 1946 году руководство Главискусства констатировало:

«Нередко мы сталкиваемся с фактами, когда Главрепертком разрешает, а Главлит запрещает и, наоборот, Главлит разрешает, а Главрепертком запрещает».

Эта проблема была решена только в 1966 году, когда было создано Главное управление по охране государственных тайн в печати при Совете Министров БССР, не имевшее структурного деления.

Перестройка по хрущевски

С наступлением хрущевской «оттепели» общественно-политическая жизнь в СССР активизировалась. Возникла необходимость перестроить работу органов цензуры. Руководство КПСС блестяще справилось с этой задачей. Был упразднен институт цензоров-совместителей, работавших в каждой газете и содержавшихся за ее счет. Упразднили также должности районных уполномоченных Главлита. Формально, штат цензоров сократился, что создавало видимость демократизации политики партии в области идеологии. Зато была введена персональная партийно-профессиональная ответственность редакторов и сотрудников газет за их содержание. Теперь уже не цензоры, а сами работники печати должны были следить за соблюдением государственных тайн и «идеологической чистоты» изданий.

Упор в работе цензуры был сделан на предварительный контроль – крамолу стремились выявить до ее опубликования. Инструкция о порядке цензорского контроля произведений искусства гласила:

«При осуществлении контроля над произведениями искусства цензоры должны руководствоваться решениями ЦК ВКП(б) по идеологическим вопросам и действующими цензорскими указаниями, предусмотренными для открытой печати. Органы цензуры обязаны обеспечить соблюдение всех требований по охране государственных и военных тайн, не допускать к опубликованию и распространению политически вредных, идеологически чуждых, безыдейных, халтурных, пошлых, искажающих советскую действительность произведений».

Особенностью работы советских цензоров в послевоенный период стала глубокая конспирация. Деятели искусства представляли свои произведения в профильные организации – Союзы писателей, художников, скульпторов, кинематографистов, редакции газет и журналов. Оттуда произведения поступали в Главлит. Самим цензорам контактировать с авторами строго запрещалось. Это создавало вокруг работы цензуры ореол таинственности и недосягаемости – авторы не видели тех, кто одобрял или запрещал их работы, не могли им ничего доказать или объяснить. Известный писатель Анатолий Кузнецов, бежавший в 1969 году в Великобританию, так описал советскую цензуру в интервью немецкому журналу «Шпигель» (Зеркало):

«Они (редакторы) говорят мне или автору: «Это хорошо, но цензура этого не пропустит». И сколько раз я просил: покажите мне этого человека, познакомьте меня с теми, кто это не пропускает, и я докажу, что это можно пропустить. Но мне этого никто не разрешал. Это личности за кулисами, их никто не видит. Это какие-то мифические фигуры».

Титанический труд

Главлит БССР и его органы на местах к концу 1958 года осуществляли контроль над 7 издательствами, 10 республиканскими, 7 областными, 161 районной газетами, 45 журналами, материалами БЕЛТА, теле- и радиовещания, проверяли всю печатную продукцию, издававшуюся на территории БССР. Контролировались также книжные фонды 18.439 библиотек, 11 выставок, принималась продукция 5 художественных мастерских, контролю подлежали произведения искусства (драматургия всех жанров, эстрадные произведения, тексты музыкальных и вокальных номеров). Просматривалась вся печатная продукция, посылавшаяся частными лицами за границу – на Минском Главпочтамте, а также все ввозимые в СССР печатные издания – на Брестской таможне. Если цензоры не успевали просматривать ввозимую литературу, то адресат ее просто не получал.

Этим деятельность Главлитбела не ограничивалась. На контроле находились еще и экспонаты 25 музеев. В мае 1950 года было издано постановление ЦК КПБ «О мерах по ликвидации фактов разглашения государственных тайн в музеях». В музее Великой Отечественной войны срочно потребовали изъять из экспозиций условные обозначения народно-хозяйственных объектов БССР, сведения о количестве скота, полученного в 1947—49 гг. в счет репараций, карты дислокации партизанских отрядов и бригад во время войны. Секретными были объявлены почти все сведения о тракторном и автомобильном заводах в Минске. То же самое происходило в других музеях страны.

Главлит БССР давал разрешения на печатание портретов классиков марксизма-ленинизма, руководителей компартии и правительства, маршалов СССР только по эталонам, утвержденным Главлитом СССР и Минкультом СССР. Контролю Главлитбела подвергались хроникальные и научно-технические фильмы, выпускавшиеся киностудией «Беларусьфильм». Масштабы работы поистине грандиозные!

Надо отметить, что в творчество советских писателей, режиссеров и драматургов мог вмешиваться не только Главлит и его местные органы. Например, в процессе съемок среднего беларуского фильма о войне участвовали, кроме киностудии «Беларусьфильм», еще и местный Комитет по кино, Главный комитет по кино в Москве, Союз кинематографистов, культурный и агитационно-пропагандистский отделы ЦК КПБ, а также политуправление Белорусского военного округа, или даже Главное политическое управление Советской Армии (ГЛАВПУР). Писатель Василь Быков во время съемок фильма по его повести «Третья ракета» в 1963 году подсчитал, что право вмешиваться в кинопроцесс имели около 60 человек, и каждый что-то запрещал, изменял, требовал. Каждый хотел оправдать свое существование. После того, как фильм проходил согласование во всех местных инстанциях, его нужно было еще утвердить в Москве, где имелась своя армия критиков и консультантов.

Большое внимание Главлитбел уделял сельскому хозяйству. Практически всем беларуским писателям, которые брались за освещение этой темы, не удавалось угодить партийным идеологам. Во второй половине 1940-х гг. были запрещены к печати роман Кузьмы Черного «Бацькаўшчына» (как «политически вредный») и его же рассказ «Былінкавыя межы». Заместитель председателя Комитета по делам искусств БССР Ф.И. Дадиомова так аргументировала запрет:

«В идейно-политическом отношении рассказ является вредным. Автор показывает деревню убогой. Больше того, Великая Октябрьская революция, советская власть ничего не дала деревне».

Пострадал и драматург Андрей Макаёнок. Главлитбел мгновенно отреагировал на его пьесу «Каб людзі не журыліся», переданную в журнал «Полымя». В заключении цензоров отмечалось:

«В пьесе имеется ряд фактов, которые искажают нашу советскую действительность. Плохо в пьесе показан райком партии, так как колхозники, которые обращаются за помощью в райком, не получают ее. Жизнь колхозников показана очень тяжелой. Нет дров, нет хлеба и т.д. Главлитом, после доклада в ЦК, было указано редакции на все эти недостатки. С нашими замечаниями они согласны. В результате пьеса была доработана автором и после напечатана».

Но и в «переработанном» виде пьеса цензоров не устраивала. В очередной записке в ЦК КПБ Главлитбел сообщал:

«В 1958 г. редакция журнала «Полымя» по нашему требованию переработала комедию А. Макаенка «Каб людзі не журыліся». Нами было сделано вмешательство в 7 местах. Тем не менее, и после этой переработки комедия имеет ряд дефектов».

В 1958 году редактор журнала «Маладосць» Алексей Кулаковский опубликовал повесть «Добросельцы», где главным героем был председатель колхоза – пьяница и демагог. На совместном заседании ЦК ЛКСМБ и Союза писателей БССР повесть была объявлена «ошибочной», а ее автор – уволен с работы.

«Художественная литература – это не сапоги тачать»

Важно отметить, что цензура литературы и искусства в советском государстве осуществлялась без всяких законных или хотя бы полузаконных, оснований. «Перечня» для литературы, подобного «Перечню запрещенных сведений» для прессы, не существовало. Цензоры литературы и искусства руководствовались указаниями партии и текущей политико-идеологической ситуацией в стране.

Отсутствие правовых норм и, как следствие, полная безнаказанность, таинственность и размытость критериев оценки в деятельности советской цензуры приводили к тому, что любое произведение могло быть объявлено идеологически вредным. Цензоры и специально привлекаемые «компетентные рецензенты» достигли в этом небывалых высот, подвергая критическому анализу произведения классиков литературы и даже классиков марксизма. Но и они испытывали некоторые неудобства, не успевая перестраиваться за быстро меняющейся политической конъюнктурой.

Любопытной в этом отношении является дискуссия, развернувшаяся на совещании руководящих работников Главлита в 1946 году между начальником украинского Главлита Полонником и главным цензором страны – Уполномоченным Совета Министров СССР по охране военных и государственных тайн в печати Омельченко:

«Тов. Полонник: По вопросам печати мы руководствуемся «Перечнем». Но мы считаем, что настало время, чтобы дать указания по вопросам художественной литературы. Если мы вернемся к истории, тогда давались указания, какую литературу можно давать. Должен быть кодекс требований по литературе. Если старая цензура запрещала писать что-нибудь порочащее женщину, нарушающее святость семьи, дискредитирующее образ офицера, то мы таких указаний не имеем.

Тов. Омельченко: Вы предлагаете дать общий эталон для художественной литературы, известные рамки?

Тов. Полонник: Чтобы цензор знал, с каким критерием подходить к вопросу оценки художественной литературы.

Тов. Омельченко: Цензор не редактор, он лицо, осуществляющее определенные, порученные ему функции. Мне ваше предложение непонятно. Художественная литература – это не сапоги тачать. Это не обувная фабрика, где можно давать указание, какой фасон выпускать. Это схоластический вопрос.

Тов. Полонник: Мне хотелось бы получить от вас какое-то указание.

Тов. Омельченко: Я считаю, что это чепуха. Можете считать это за указание. Какой же можно выдумывать устав для художественной литературы?

Тов. Полонник: Я имею в виду Устав 1885 года. Устав цензору художественных произведений».

И этот разговор произошел на 30-м году советской власти! Совершенно очевидно, что советское государство было заинтересовано в отсутствии правовых основ для организации работы цензуры в области искусства.

Реабилитация наполовину

Политическая «оттепель» все же давала о себе знать. В 1950-е гг. были реабилитированы (в том числе посмертно) некоторые беларуские писатели и общественные деятели, обвиненные в свое время в национал-демократизме – Алесь Дударь, Валерий Моряков, Андрей Александрович, Александр Червяков, Николай Голодед и ряд других. Правда, их творчество реабилитировано не было – в январе 1959 года председатель Главлитбела А. Садовский направил секретарю ЦК КПБ Тимофею Горбунову докладную записку, в которой сообщал, что цензоры просмотрели все книги реабилитированных авторов. Садовский подчеркивал:

«Считаем, что эту литературу, несмотря на то, что авторы реабилитированы, передавать в общие фонды нельзя – ее необходимо оставить в спецхранах».

«Нацдемы» по-прежнему представляли опасность для советского режима своей гражданской и национальной позицией. Любые сведения о них вычеркивались из всех энциклопедий и справочников. Их имена можно было упоминать только в отрицательном контексте. Под запретом оставались «националистические» произведения Янки Купалы и Якуба Коласа.

Однако либеральные взгляды некоторых чиновников идеологического и цензурного аппарата, а также их человеческие симпатии приводили к тому, что отдельным произведениям все же удавалось проскользнуть через заслоны цензуры. Каждый такой случай был вызовом режиму и ударом по его устоям.

В послевоенное время советские идеологи действовали тоньше, чем в 30-е годы – «враждебных» авторов не уничтожали физически – их подвергали критике и шельмованию через СМИ и пропагандистский аппарат. Общественности разъясняли, что читать их произведения не следует, так как они «безыдейные», лживые и низкохудожественные. Организовывались показательные митинги и коллективные письма «возмущенных читателей». Устраивались даже «дискуссии» в прессе, заранее срежиссированные и всегда односторонние. Режим пытался сломить авторов морально, принудить к сотрудничеству, загнать в цензурные рамки. Если человек не поддавался «перевоспитанию», то его могли исключить из партии, уволить с работы, лишить научных степеней и званий.

Способы психологического давления на упорствующих были самые разные: открытая слежка, прослушивание, перлюстрация писем, анонимные звонки по телефону, камни в окна и даже «физическое воздействие». Василь Быков в своих воспоминаниях упомянул эпизод с нападением на него и его товарища, Бориса Клейна, неизвестных людей на улице ночного Гродно. Из квартиры Быкова не раз исчезали книги и письма. К Быкову был приставлен специальный подполковник КГБ, который постоянно вел с ним «воспитательные» беседы.

А в 1982 году «неизвестные» обокрали квартиру Владимира Короткевича. Друзья и коллеги писателя полагают, что именно тогда исчезли черновики 3-й и 4-й книг одного из его лучших произведений – романа «Колосья под серпом твоим». Первые две книги были изданы с огромным трудом – партийные идеологи объявили роман «антиисторичным» и потребовали полностью его переписать. Путем разных ухищрений роман все же удалось издать, но он так и остался незаконченным.

Советские писатели были крайне зависимы от государства: вся гонорарная и издательская система была устроена таким образом, чтобы писатель чувствовал себя совершенно бесправным. Например, доходы от заграничных изданий советских писателей поступали в специальную организацию «Союзкнига», которая распоряжалась этими деньгами по своему усмотрению. Авторы получали из этих тысячных сумм крохи – от 10 до 50 рублей за издание, а за книги, объявленные в СССР «идейно вредными», им не платили вообще.

Василь Быков в своих воспоминаниях так описывал ситуацию, сложившуюся в беларуской литературе послевоенного времени:

«Нас призывали писать правду, но далеко не всякая правда разрешалась литературе, разве что та, которая служила власти. Над регламентацией правды в поте лица трудились партийные органы, им помогали писательские начальники, цензоры-редакторы, «закрытые» рецензенты, которых за верную службу награждали квартирами, должностями, научными званиями, премиями».

СОВЕРШЕННО СЕКРЕТНО

ЦК КПСС

16 декабря 1988 г.

«Постановлением ЦК КПСС № 177/77гс от 7 марта 1961 года на Главлит СССР возложено осуществление негласного контроля за информацией, передаваемой иностранными корреспондентами за границу для получения необходимых сведений и своевременной организации контрпропаганды. В этих целях спецслужба Главлита СССР параллельно подключена к линиям связей ряда иностранных корреспондентов.

В последнее время в связи с переходом все большего числа западных информационных агентств на передачу материалов с помощью быстродействующей компьютерной техники и других современных средств связи (например «телефакс») работа спецслужбы Главлита СССР, оснащенной устаревшей аппаратурой (телетайпами), значительно осложняется. Без соответствующего обновления технической базы эта спецслужба вскоре не сможет в полном объеме выполнять возложенные на нее функции».

Зав. идеологическим отделом ЦК КПСС А. Капто

В начале 1980-х гг., в связи с нарастанием социально-экономического кризиса в СССР и неспособностью справиться  с ним, партийные идеологи кинулись крепить пропагандистскую работу. Об этом свидетельствует ряд постановлений ЦК КПСС: «О мерах по усилению защиты населения от антисоветского радиовещания» (декабрь 1983) , «О дальнейшем развитии и усовершенствовании периодической печати для детей и юношества» (октябрь 1985), «О работе с кадрами в ТАСС» (декабрь 1985).

Кидаясь из крайности в крайность, советские идеологи взялись даже за рок-музыку. В 1983 году ЦК КПСС издал постановление «О регламентации деятельности вокально-инструментальных ансамблей и дискотек». На дискотеках разрешалось озвучивать не более 20% иностранных песен, тексты остальных 80% должны были принадлежать членам Союза писателей СССР. Все вокально-инструментальные ансамбли тоже должны были исполнять советские песни. Первым отчиталось по этому указанию Министерство культуры БССР. Оно расформировало первую успешную беларускую рок-группу «Сузор’е», имевшую к тому времени статус филармонической.

Деятельность органов цензуры того периода можно рассматривать как часть механизма торможения общественного развития, пытавшегося хотя бы внешне сохранить лакировочно-благополучный стиль массовой пропаганды и официальной культуры. Это требовало все больших усилий – число замечаний цензоров по содержанию просмотренных материалов к середине 1980-х гг. возросло в несколько раз.

При подготовке к печати через предварительную цензуру Главлитбела в 1981—86 гг. проходило в среднем 41.540 учетно-издательских листов в год (это около 1 млн 330 тыс. страниц). Ежегодно просматривалось на экране в среднем 104,1 километра кинопленки, 9320 единиц печатных экземпляров, отправляемых за рубеж по почте. По результатам проверок в среднем более чем тысяча раз в году снимались сведения, запрещенные к открытой публикации. За 1981—86 гг. Главлит БССР отклонил 473 материала, уже подготовленных к печати, и произвел 2549 вмешательств в материалы беларуских издательств, редакций газет, журналов и радиостудий. Расширение издательской деятельности в республике в первой половине 1980-х гг. только увеличивало объем работы Главлитбела.

Многие литературные произведения после рецензирования задерживались и возвращались на доработку. Наиболее характерными обвинениями со стороны цензоров являлись: «неверное» освещение авторами явлений советской действительности; «искажение правды» о партизанском движении на территории Беларуси в годы Великой Отечественной войны; «одностороннее освещение» жизни колхозной деревни и т.п.

Например, были возвращены на доработку роман Эдуарда Скобелева «Шаги за твоей спиной», повесть Василя Быкова «Круглянский мост», роман Ивана Чигринова «Апраўданне крыві», книга В. Колесника «Парусы Адысея (У. Жылка і рамантычныя традыцыі ў беларускай паэзіі)», В. Коваленко «Агульнасць лёсаў і сэрцаў (Беларуская паэзія аб вялікай Айчыннай вайне у кантэксце рускай і іншай літаратуры)”. В книге Н. Сташкевича «На защите идей Октября» правился текст, в котором содержались некритические, по мнению цензоров, оценки деятельности беларуских писателей, публицистов, национально-культурных деятелей Антона Луцкевича, Язепа Лёсика, Алеся Гаруна, Вацлава Ластовского.

Очень тщательно проверялись материалы такого мощного средства пропаганды, как телевидение. Этот вид СМИ открыл аудитории окно в огромный мир, советские зрители могли с помощью прямого телерепортажа побывать в любой точке земного шара, участвовать в многочисленных международных событиях. Но они должны были видеть западный мир лишь в отрицательном ракурсе. Еще в 1960 году вышло постановление ЦК КПСС «О дальнейшем развитии советского телевидения», в котором телевидение провозглашалось «важным средством коммунистического воспитания народных масс в духе марксистско-ленинской идейности и морали, непримиримости к буржуазной идеологии». Работники телевидения являлись государственными служащими, которые, хотя и обладали рядом привилегий, подчинялись жесткой дисциплине.

Советское телевидение через трансляцию бесчисленных партийных съездов, разных заседаний, награждений одними партийными бонзами других неожиданно для партийных руководителей правдиво показало все их убожество и отсталость, неумение вести себя. Этот эффект прямого телевещания не был сразу понят, поэтому советский телезритель довольно долго был обречен на просмотр видеостенограмм партийных и государственных событий, нередко служивших затем базой для народного фольклора и анекдотов.

С середины 1980-х гг. технические возможности советского телевидения позволили практически все передачи вести в записи, что упрощало предварительную цензуру. Прямые репортажи были сведены до минимума. Наиболее массовые передачи «Голубой огонек», «КВН», «Пресс-центр» и другие выходили на экран после тщательного монтажа, в ходе которого убиралось все, что казалось сомнительным с точки зрения партийной цензуры. Передача «Эстафета новостей» вообще была закрыта. Структура информационных программ была сведена к шаблону и строго регламентирована определенными блоками сообщений: партийная «светская» хроника (выступления членов Политбюро ЦК КПСС, их визиты, награждения и т.п.), экономическая парадная хроника, международные новости с тенденциозным подбором (рассказ о событиях в странах социалистического лагеря, борьба рабочих на Западе за свои права и т.п.), спортивная информация, прогноз погоды.

В феврале 1986 года состоялся ХXVII съезд КПСС, одобривший программу «перестройки». Она предусматривала, помимо прочего, необходимость расширения информирования населения по актуальным вопросам социально-экономического населения страны и усиление гласности в борьбе с бюрократизмом, другими негативными явлениями. В связи с этим Главлиту было поручено внести необходимые изменения в Перечень сведений, запрещенных к опубликованию, исключив из него сведения политического характера, а также ряд сведений по экономике и промышленности. Теперь Главлит должен был заниматься (по крайней мере, формально) исключительно своими прямыми обязанностями – охраной государственных и военных тайн в печати.

Но политическая цензура не исчезла. Ответственность за идейно-политическое содержание материалов печати по-прежнему должны были нести руководители органов печати, радио и телевидения, учреждений культуры и искусства. Теперь органы цензуры не вмешивались напрямую в материалы, а информировали о них соответствующие партийные комитеты. Правда, число таких информаций постепенно сокращалось – этому способствовали изменившиеся критерии оценки. Почти вся научно-техническая, научно-популярная и справочная литература была сняты с контроля Главлита, понемногу начали рушиться спецхраны библиотек, музеев, архивов.

Однако старая машина еще продолжала работать в прежнем режиме: идеологическая цензура осуществлялась в СМИ, прежде всего на радио и телевидении, в спецхраны библиотек и на утилизацию отправляли теперь уже произведения Л.И. Брежнева, К.У. Черненко и других высокопоставленных «партайгеноссе».

«Вандея перестройки».

С началом перестройки начался постепенный пересмотр советских концепций истории Октябрьской революции, НЭПа, индустриализации, репрессий, ведущей роли партии и т.д. Процесс этот шел медленно – в советской идеологии продолжали существовать своего рода «священные коровы», посягательство на которые резко пресекалось. Вторая мировая война, партизанское движение, история Великого княжества Литовского – все это пересмотру пока не подлежало. В 1980-е годы не была издана отдельной книгой повесть Василя Быкова «Круглянский мост», опубликованная в журнале «Полымя» еще в 1968 году. Герои этой повести – советские партизаны, которые для подрыва важного моста используют мальчика – сына полицая. Мальчик при взрыве погибает.

Редактор журнала «Полымя» Павел Ковалев предварительно заручился поддержкой ЦК КПБ – повесть одобрил секретарь ЦК по пропаганде, бывший партизан Станислав Пилотович. Редактор газеты «Літаратура і мастацтва», бывший политработник Леонид Прокша опубликовал в своей газете хвалебную статью, посвященную этой повести. Но после публикации «Круглянского моста» на русском языке в журнале «Новый мир» на Быкова обрушился шквал критики со стороны бывших чекистов и партизанских генералов. Главному редактору «Нового мира» Александру Твардовскому вскоре пришлось оставить этот пост. Своих должностей лишились Пилотович, Прокша и Ковалев.

Похожая судьба постигла повесть Быкова «Знак беды», опубликованную на беларуском языке в журнале «Полымя» в 1983 году. Это произведение обсуждалось на самом высоком уровне – в Политбюро ЦК КПСС. Бывший пресс-атташе генсека Горбачева в своих воспоминаниях писал, что на заседании Политбюро развернулась дискуссия между председателем КГБ СССР Чебриковым, который требовал повесть запретить как «подкоп под коллективизацию», и Горбачевым, который сказал, что эта повесть – «знак весны, обновления, демократизации». Повесть разрешили публиковать на русском языке в журнале «Дружба народов», но предварительно из нее вычистили почти все «острые» места. Когда же повесть была подготовлена к публикации отдельной книгой, Главлит по указанию секретаря ЦК КПСС Егора Лигачева наложил на нее вето. Книга вышла лишь после того, как из нее вообще выкинули сцены раскулачивания. В 1986 году Лигачев потребовал переснять и фильм «Знак беды», снятый Михаилом Пташуком, но режиссер отказался.

Вообще в Беларуси советская цензура сдавала позиции медленнее, чем в России. Во второй половине 1980-х гг. журнал «Огонёк» стал одним из самых демократичных изданий СССР, он публиковал полемические и остросоциальные статьи. Именно в «Огоньке» в 1988 году была опубликована статья Василя Быкова «Дубинки вместо перестройки», посвященная минским событиям 30 октября 1988 года, когда местные власти с применением дубинок и слезоточивого газа разогнали на Восточном кладбище шествие, организованное национально-демократической оппозицией и приуроченное к празднику «Дзяды».

В Беларуси же продолжали запрещать печатать даже произведения «нацдемов» 30-х годов, например Алеся Гаруна. Недаром секретарь ЦК КПСС Лигачев ставил БССР в пример другим, не столь «стабильным» республикам, а Алесь Адамович с горечью называл Беларусь «Вандеей перестройки».

Но в 1980-е годы «завинчивание гаек» в одних сферах жизни компенсировали послабления в других. Например, под патронажем комсомола стали проходить многочисленные рок-фестивали. Еще в 1970-е годы комсомол пытался возглавить советское рок-движение, чтобы таким образом его взять его под контроль – ведь подпольные рок-группы контролировать было невозможно. Кроме того, на рок-группах можно было заработать – организация концертов и фестивалей приносила комсомолу неплохие доходы.

А в 1980-е годы развернулась кампания по дискредитации музыкальных стилей, набиравших популярность в СССР – «heavy-metal» и «hard-rock». В этой ситуации тех советских рокеров, которые не увлекались «тяжелой музыкой», комсомольские руководители воспринимали почти как своих союзников. В 1985 году в Минске под патронажем горкома комсомола был создан первый беларуский рок-клуб «Няміга”, объединивший беларускоязычные рок-группы «Бонда», «Блізьняты», «Магістрат» и «Рэй». Правда, клуб существовал недолго – рокеры явно не вписывались в «формат» советской системы.

Все рок-группы, выступавшие на официальных концертах, должны были проходить комиссию по литературной проверке текстов, где их проверяли цензоры и партийные идеологи. Песни, не прошедшие «литовку», не разрешались к исполнению. Естественно, что партийные чиновники выискивали крамолу даже там, где ее не было. Например, при прослушивании песни группы «Бонда» «Тата мае рацыю» чиновники задали недоуменный вопрос – «Зачем советскому человеку рация? Он что, шпион?». После объяснений смысла слова «рацыя» в беларуском языке комиссию все же удалось пройти. А вот группа «Мроя» комиссию не прошла, так как ее песни сочли «слишком мрачными»…

В июне 1990 года Верховный Совет СССР после продолжительных обсуждений принял закон СССР «О печати и других средствах массовой информации», который законодательно закрепил отсутствие какой бы то ни было предварительной цензуры. Один из последних руководителей Главлита СССР Владимир Солодин в своем интервью рассказал, что еще в 1968 году рассматривался проект «Закона о печати»,  предусматривавший отмену цензуры. При обсуждении проекта в Политбюро секретарь ЦК Михаил Суслов сказал: «От отмены цензуры в Чехословакии до ввода наших танков прошел год. Чьи танки и когда мы будем вводить в Москву?». После этого проект похоронили.

Спустя год в Москву вошли танки и открыли огонь по Дому правительства. Танки были свои, советские…

Автор: Василий Матох

Источник: альманах “Деды”, выпуск 4.

2 thoughts on “Цензура в БССР

  1. Василий

    Александру Бурьяку – Это редактор от себя добавил про стрельбу по Дому правительства и напутал с датами. У автора такого в статье не было.

Пакінуць адказ

Ваш адрас электроннай пошты не будзе апублікаваны. Неабходныя палі пазначаны як *

Гэты сайт выкарыстоўвае Akismet для барацьбы са спамам. Даведайцеся пра тое, яе апрацоўваюцца вашы дадзеныя.