Інстытут беларускай гісторыі і культуры

Болевой порог Культуры

marozauПродолжаем публикацию докладов, которые были изданы в сборнике «Проблемы гуманитарной безопасности Беларуси» и прошли обсуждение на одноименной Научно-практической конференции, посвященной проблемным вопросам беларуской гуманитарной безопасности, которая прошла 4 мая 2013 в Минске в отеле «Орбита».

Предлагаем вашему вниманию  доклад из панели «Культурология» доктора культурологии, профессора Игоря Морозова.

У кого что болит, тот о том и говорит.

(Проверенная народная мудрость)

 Ныне понятие-образ «безопасность» пронзило практически все сферы нашей жизни: от бытовых и дорожно-транспортных ситуаций, до продовольственных, экономических, политических пластов. Туда же подалась (или подали) и гуманитарная сфера, культура, как бы вдруг обнаружив, что «на границе тучи ходят хмуро» и надо готовиться не отдать «своей земли вершка»…

Однако нет ли в этом, почитай, тотальном нагнетании страха элементов кому-чему-то выгодной паранойи – для поиска врага во вне и внутри, для похода на «ведьм» и «пятые колоны»? Даже сама таковая постановка проблемы, сковывает, чревата паникой, скоропалительными решениями, что, как хорошо известно, самый вредный прием для разрешения принципиальных проблем. Особенно если, по большому счету, в гуманитарной сфере трудно системно выстроить, по крайне мере, однозначно и не ангажировано интерпретировать критерии необратимости процессов, катастрофы, объективных параметров, как в статистически верифицируемых процессах.

Отсюда имеются все основания превратить гуманитарную сферу в арену тотального контроля. Напроситься на создание нового КГБ – комитета гуманитарной безопасности – со всеми априори присущими элементами формализма, бюрократизма, очковтирательства. То есть очередного, возможно, и грозно чрезвычайного, наделенного многими полномочиями чиновничьего аппарата, у которого заведомо будет «бессильный виноват» и для отчета найдутся «козлы отпущения» в персональном и социоморфном виде. Или, что не намного лучше, будет констатировано: «в Багдаде все спокойно», «и жить стало лучше, жить стало веселей».

Тем не менее, обеспокоенность за наши души-помыслы все-таки есть, ибо явно здоровьем они не пышут, как обеспокоены мы и состоянием Культуры, видя в ней не собрание артефактов, но живой организм. Обеспокоенность эта вызывает заботу, сравнимую с предназначением врача – исцелять, несмотря на социальный статус, вероисповедание, национальность, менталитет, язык больного. Хотя, конечно же, все это важно учитывать при выборе стратегии и тактики излечения. Так что уже сам диагноз требует очень внимательного, персонального (относительно этно-национальной культуры, принадлежности к различным субкультурам) рассмотрения, а не ориентироваться на «среднюю температуру по больнице» мировой, европейской, постсоветской культуры.

Ибо что, в частности, получается. Мы так тщательно блюдем, демонстративно болезненно, всякие покушения на наши религиозные твердыни, ищем свое своеобразие в художественной, физической культуре, не говоря уже об экономике. Но почему так безропотно, даже с энтузиазмом хотим скалькировать, хуже того, получить некую инородную гибридную модель образования, важнейшего и ответственного за будущее компонента Культуры. Откуда уверенность что новый имплантат бесследно и плодотворно приживется и, более того, послужит культурному развитию? Выходит, на фоне всяческого изобличения «бездуховности» Запада, мы ступаем на их же грабли, заражаемся их же (кстати, уже остаточно развенчанными) иллюзиями универсальности технократизма как средства от всех невзгод, как панацеи от болезни духа-сознания. Ведь пришло время именно его судить международным судом за техногенные катастрофы, за экологический кризис, за эрозию плодородных почв, а главное, эрозию душ. Многие, а главным образом психические болезни, депрессии, беспрецедентный терроризм, прогрессирующие (особенно молодежные) наркомания и суицид, наконец, болезненная ломка жизненных ориентиров и ценностей – это также его порождение. Нет бы, решительно пойти другим, отнюдь не революционным путем извечного понимания сути и предназначения человека. «Путь к осмыслению феномена человека лежит не через естественные науки, а через естественные языки» (Владимир Бибихин)

Впрочем, чтобы быть последовательным, следует перенять и принципиальное положение тамошней образовательной системы – независимость, высвобождение высших учебных заведений от «смирительной рубашки», от удушающих объятий государства. Главным образом – в формировании своих учебных стратегий. Почему именно в этой сущностной трансформации мы объявляем карантин с «железными занавесами», с закрытием «окон» и «форточек» в Европу и не только, отделываемся невнятными однообразными процедурами, подбадривая себя иллюзией радикальных реформ-преобразований?

В свое, совсем недавнее время, наше образование уже объявляло курс на последовательную гуманитаризацию, фактически соглашаясь с Дмитрием Лихачевым, полагавшим, что XXI век будет или гуманитарным, или никаким. Однако ныне, в пылу «добрых намерений» и неудач в регулируемой по старинке экономике нас настойчиво заставляют следовать иным, якобы общепризнанным где-то там путем и максимально сократить гуманитарный спектр образования. При этом не учитывается та уникальная, во многом тревожная, противоречивая, совсем еще тонкая, еще не готовая для серьезных обобщений «история болезни» нашей новейшей Культуры. В ней бесспорно лишь одно – она проходит одновременно с формированием молодого государства, сама на ломке-свалке, как бы мы ее не оценивали, былой эпохи. Рецидивы этой ломки невольно испытывают все слои общества, но особенно молодежь с неокрепшей еще культурной памятью.

А мы лишаем ее духовных витаминов посредством прогрессирующего секвестра гуманитарных дисциплин в среднем (чего, например, стоит безжалостная ампутация «мировой художественной культуры»!) и высшем образования, хотя именно эта операция и ведет к культурной гангрене. Гуманитарную составляющую национального образования следует вообще вывести за скобки урезаний, наложить «табу» даже на сомнения в его целесообразности.

Другое дело, что и она требует оздоровления, освобождения от «лишнего веса» дублирования, повторения, описательности, анахроничности, как по форме, так и по содержанию. Однако такое не осуществить келейно или исключительно в силу служебных обязанностей. Народное образование, что очевидно, слишком сложное и серьезное дело, чтобы его всецело доверять отдельным чиновникам. Если некоторых из них прихватил «зуд реформаторства», болезненно и долго «чесаться» приходится фактически всем преподавателям, что подспудно передается и учащимся, студентам. Зато все крепнет, невидимо процветает теневая, но всем известная индустрия-муштра репетиторства, для которой школа служит «призывным пунктом», а централизованное тестирование – «регулировщиком».

Можно придумывать различные определения общественным формациям, эпохам, методам обучения. Однако существо человечности, гуманизма, безошибочно различающего «добро» и «зло», неизменно. Тестирование, возможно, и помогает нечто запоминать количественно, фактически, но вот думать-размышлять-сравнивать, сопоставлять, выбирать не по рискам градусника, а по шкале «добро-зло» реально отучивает-калечит. А красоту, смысл жизни, как их втиснуть в примитивно жесткое прокрустово ложе теста?..

Образование, точнее, свидетельство-диплом о его реальном или факультативном обретении, отнюдь не самоцель. Поскольку знание мертво, как минимум, не эффективно, зряшно без его реализации, которое активируется и курируется достаточно осмысленным волением и стимулируется по-хорошему больным самоуважением – личностным, групповым, этническим, национально-государственным. Однако уважать себя заставить может самодостаточная экономика, самостоятельная политика как проявления самобытной, беспрестанно обогащающейся и вполне самодостаточной Культуры. То есть способной гибко противостоять гламурализации, шоутизации, шопинговости, казинофикации, творчествофобии всей страны, не сговаривающихся, но в унисон плодящих духовных калек и немощных духом.

Справиться с подобной гипнотизирующей и популистской привлекательностью «ломящихся прилавков» и «фаст-фудов» может опять-таки гражданское общество, к непростому формированию которого также важно подходить неформально-ответственно. Не так, как к созданию-проведению очередной партии-кампании, или «дожинок» в духе незабвенного князя Г.А. Потёмкина. В основе должна лежать не карьерная страсть и популизм, а гражданская позиция, гражданственность. Она, по сути, близка к «патриотизму», «любви к родине», однако более прагматична, здравомысленнее, не страдает комплексом неполноценности или манией ксенофобного величия. Она скорее и глубже проникнется тем, что будущее не за энерго- и даже не за науко-, а за культуро, -духовноёмкой экономикой.

Так что, не исключено, что наряду с продовольственной, демографической и другими программами должна быть принята обстоятельная и долговременная программа защиты и развития национальной Культуры. Однако на основе неоспоримых приоритетов и долгосрочных ориентиров, а также непременно с духом и буквой гражданственности. А государство, как наемный и послушный «слуга народа» должно быть для этого надежным ассистентом-помощником. Ибо Культура несравнимо и принципиально больше-глубже, чем все входящее в компетенцию Министерства культуры и исполкомов. Более того, самих неизлечимо страдающих дистрофией «остаточного принципа» и показухи.

В этой связи, в частности, видится целесообразным создание вневедомственной ассоциации, общественной палаты (понятно, не № 6) ученых, преподавателей-гуманитариев, уважаемых и абсолютно независимых деятелей культуры, интеллигенции в целом, способной, наделенной полномочиями конструктивно влиять на состояние здоровья нашей Культуры, а не упрямо отстаивать свои амбиции и «чистоту мундира».

В этом случае мы реально определимся и с лингвистической проблемой, которая у нас сегодня крайне болезненна, достигла болевого порога национальной культуры. Поскольку язык в современном понимании отнюдь не бездушное средство коммуникации, но имманентная присущность, душа всякой национальной культуры. Ибо «…язык всеми тончайшими фибрами своих корней связан с народным духом» (Вильгельм Гумбольдт), это его внутренняя познавательная и поэтическая энергия. И единственная возможность непредвзятого мышления, свободного обмена мыслями, важнейшего диалога личности – самой с собой. Лекарство для души, истерзанной потерей культурной идентичности, следовательно, и себя-в-мире.

И уже это в достаточной мере подтверждает концепцию лингвистической относительности Сепира – Уорфа, многие другие исследования, исповедующие опосредованность человека языком-речью, своеобразное страдание от этой зависимости, что имеет, как ни странно, и диалектически положительный импульс. Он заключается в поиске средства, пути гармонизации этой опосредованности. Поиск этот и есть существо Культуры во всех ее проявлениях. В том числе и как питательная среда, споспешествующая жизни языка, благодаря которой язык начинает «мыслить сам», порождая уже из самого себя новые формы мыслительной деятельности, открывая себя для вольного сотворчества «человек-язык».

С этим феноменом трудно, но надо найти общий язык для сотворчества, пытаться договорится, зная, что он верен своему культурно-генетическому естеству и, как может, борется с внешними инъекциями и разбойными новоязами. Поэтому оскорбление, насилие над языком беспощадно бьет рикошетом и бесследно для духовного здоровья нации не проходит, а немая толерантность, хорошая мина при этом только во зло. Все дело в том, что родной язык – проявление духовной сущности человека, и серьезный разговор о нем и с ним без апелляции к нашему мирочувствованию, мышлению, сознанию, мотивации и стремлении, знанию и волению попросту не состоится. «Тип и функции языка есть организм духа» (В. Гумбольдт).

Отсюда можно вывести и теорию абсолютности языка – чтобы мы ни думали-выражали есть лингвистический акт, содержание и предназначение которого поделиться с собой-миром, куда направлены-следуют наши мысли, включая сомнения, мечты, фантазии. Именно поэтому, на каком бы языке ни говорил человек, он говорит на общем языке и одновременно исключительно на своем-личностном.

И чем духовно богаче-свободнее личность, тем богаче его язык, характер, точность, яркость, символичность, короче, все орудийно, операционно–конкретные и метафорически-иносказательные способы его смысловыражения. Или выказывание и реализация своей бытийственной сущности культурного сородича языка.

Отсюда языку должны быть предоставлены все условия-возможности для «здорового образа жизни» и его внутренняя энергетика, подпитываемая традицией, сама возьмет свое. Иначе говоря, обоюдно опасна борьба как с консервативным ретроградством, так и самонадеянным языкотворчеством. При таком диалектическом подходе и сегодняшнюю конфликтную лингвистическую ситуацию можно безболезненно обратить во благо. Ведь равноправное двуязычие, что два легких, которые позволяют дышать полной грудью, обогащая живительным кислородом мыслительные способности и возможности самоочищения в расширенной атмосфере столь актуального ныне межкультурного полилога. А также преодоления языкового барьера между поколениями. Наконец, как живительный эликсир для культурной памяти, точнее средство против культурной амнезии, которое незримо содержит всякий язык. Хотя, конечно же, вредные и некрасивые налеты на языке следует удалять, но опять-таки безболезненно и бескровно, дабы избежать непредвидимых осложнений.

Впрочем, и здесь сегодня не все вполне однозначно относительно решительности и радикальности мер-вмешательств. Актуальные синергетические воззрения подвигают взглянуть на духовный симбиоз «человек-язык» как на жизненный мир человека, чья имманентная незавершенность и открытость может найти свое относительное разрешение в реальном действии или поступке лишь в ситуационно ограниченном времени процесса коммуникации. Иначе говоря, лингвистическое пространство превращается в достаточно условную категорию, не имеющую внятных границ.

Существенно большую гносеологическую и практическую значимость обретают синхронное и диахронное бытие языка, что трансформирует проблему территориального пограничья, в феномен лингвистического повременья с такими, например, ее аспектами, как со-временность, свое-временность языковой таковости-инаковости. Данная парадигматическая переориентация обусловлена осознанием принципиальной темпоральности культурогенеза, что стало еще белее очевидным и актуальным в эпоху глобализации.

Это означает, что при всякой деятельности-творчестве важен не результат как сталость-свершенность со своими конкретными «окончательными» выводами, но становления как перманентный процесс. Его отличает естественная мультитемпоральность, идущая из глубин традиции, из ширины межкультурных диалогов, с высоты новых поколений творцов-носителей языковой картины мира. В этом смысле время реально формирует и лечит, высвобождая от анахронизмов и заряжая новыми априори здоровыми силами.

Значит, важно не стращать скорым летальным исходом Культуры, она нас-теперешних уж точно переживет по ведомым, пожалуй, только ей синергетическим законам самовнушения и самоисцеления. Правда, это вовсе не означает пускать этот искони живительный поток на самотек. Важно внимательно вслушиваться «изнутри и снаружи» в организм Культуры, в его, порой неслышные невооруженным ухом, хрипы и стоны. Тщательно и неспешно обнаруживать самые болевые точки и точным иглоукалыванием снимать не столько саму боль, сколько ее причины, не допуская к этому врачевателей-шарлатанов всех мастей. Словом, твердо и бесстрастно следовать неоспоримому врачебному принцип – не навредить.

Поэтому и можно было бы вполне довериться естественному ходу вещей. То есть, как ни странно, но одна из эффективных стратегий врачевания в Культуре может быть невмешательство, что только априори и гарантирует ненавредимость. Однако такое тотально невозможно в силу перманентной человеческой неудовлетворенности, зачастую неудержимого зуда реформаторства. Остается принцип последовательной терапии, при которой оглашенная боль-беспокойство (в виде, например, подобных конференций) следует воспринимать не как капризное испрошание внимания и поощрений, не как духовные садо-мазохистские упражнения. Ведь боль, как это есть во всей живой природе, своевременный и верный сигнал-указание на угрозу организму. И чем сильнее боль, тем больше обеспокоенность и стремление организма к жизни-здоровью.

И чем ярче осознается кризис, чем выше при нем температура мнений, тем больше надежды на скорую поправку. Притом что «скорая» – понятие вполне относительное. Поскольку мы имеем-переживаем болезнь именно душевную, действительно требующую особой долговременной стратегии излечения, поскольку такие болезни лечатся крайне сложно и последовательно. Тем не менее не по отдельным частям и органам, но именно терапевтически, системно-симбиозно. Так что, говоря о болезненном состоянии нашего вербального языка-общения, нельзя не говорить, не беспокоится об аналогичном недуге языка всех наших изобразительных искусств, архитектуры, всех видов литературы.

Душевно-духовные занозы удаляются отнюдь не одним легким движением руки. Идея, как и прыщ, должна созреть, прежде чем его выдавливать, а ее оглашать и тем более возводить в руководство к действию. Поэтому одноразовая скорая помощь, экстренные операции и тем более имитация лечения в виде отдельных формальных ностальгических праздников и фестивалей с лубочной фольклористикой в нашем случае если и не вредны, то могут послужить разве что безобидной сладенькой пилюлей плацебо. Или как паллиатив, словно анестезия при эвтаназии.

Жизнеутверждающий организм Культуры придумывает «новые песни», а с ними, как подобает, и новые болячки. Следовательно, необходим постоянный мониторинг этого организма, неустанное держание рук, непременно «чистых рук» на его пульсе, ранняя и гибкая симптоматика, правильный диагноза, констатация онтологии и причин возникновения и возможных последствий непосредственно лечение и, наконец, профилактика возможных заболеваний. Дабы не рвать-резать наобум и все подряд, даже будучи уверенным, что покончишь и с больным. Здесь зачастую показательна не убежденность как сталость, но чувственное сомнение, боль духа-души как становление. Поэтому важно всячески преисполняясь гражданственности, воспринимать-понимать тех, кто осознанно или интуитивно ощутил эту невыносимую боль, несмотря на возможный эпатаж и максимализм, а то и экстремизм в самых разных выражениях.

Каждый из нас не можем остаться сторонним наблюдателем культурной реинкарнации – она непрерывно происходит в нас и с нами. Каждая личность – уникальный фибр души Культуры, что в самом широком, парадигматическом ее понимании исходно становится сферой определения смысла жизни-бытия опять-таки каждой конкретной человеческой сущности. Остается развивать чувствительность к духовной боли, которая является-служит органическим и неотъемлемым индикатором неблагополучия, будь эта злокачественная опухоль порождением самого организма или вызвана извне. Сила или извращенность духа – сугубо персональное и по-своему неповторимое явление. Личностная нестерпимая боль, трепетная нестерпимость в отличие от глухой притерпелости, помимо всего прочего, развенчивает порочный культ успокоенности, пресловутой толерантности-терпимости к культурным надломам-революциям, невнятным экспериментам.

Иначе говоря, следует понижать болевой порог Культуры как исходно и исключительно личностный феномен. Ведь он проявляется не где-то в регистратуре или на осциллографе, но в личностном свободном чувственном переживании. Именно он указывает на опасность безразличия к культурным эрозиям, пагубность духовного иммунодефицита.

Природу и сущность духовного иммунитета еще предстоит осознать и культивировать. Причем, опять-таки в личностном исполнении, в добровольном и чутком отношении к внешним инъекциям, чреватым ошибкой или передозировкой. В укреплении восприимчивости к свежему, здоровому дуновению и, наоборот, в отторжении информационных сквозняков или затхлости, чужеродных вирусов. В прививании разборчивости к информационному воздействию, которое, если уж мы говорим о Культуре, а не о рабской плантации, всегда, со времен первых воззваний или молитв, а не только в постиндустриальную эпоху служило «главным рычагом управления людьми». В воспитании непредвзятой эмпатии ко всему иному-другому, различая при этом чужое-чуждое так, чтобы и культурный шок был приятен и полезен. Словом, в неприятии духовной гиподинамии.

И все это характеризует личность не пассивную, но всесторонне активную, энергичную, креативную. Не зря аналитическая модель современной личности (Алекс Инкелес) акцентирует такие ее качества, как

– открытость к экспериментам, инновациям, изменениям;

– готовность к плюрализму мнений, признание существования разных точек зрения без опасения изменения собственного видения мира;

– ориентация на настоящее и будущее, а не на прошлое;

– уверенность и способность в преодолении создаваемых жизнью препятствий;

– планирование будущих действий для достижения целей, как в общественной, так и в личной жизни;

– вера в возможность регулирования и прогнозирования социальной жизни;

– высокая ценность образования и обучения.

То есть качества откровенно активные, телеологические, способные и предназначенные для ломки стереотипов, преодоления всяческих культурных пограничий, умелого лавирования в стихии безопорных сингулярностей.

И все они говорят о незавершенности, процессуальности, синергетичности того явления которое мы называем Культурой, обоснованно отожествляя-сращивая ее с Языком и Человеком. Или о свободе как побудительной духовной субстанции Творчества. Но свободы в самом ее общем и в то же время персонифицированном исполнении – в свободе личности как сильного духом начала, способного реализовать свою сущность в самом-себе-бытии, как, по сути, «высшей свободы». Ибо дух есть «при-самом-себе-бытие, и именно это свобода… я свободен, если я есмь при самом себе… человек сам по себе предназначен для высшей свободы» (Георг Гегель).

Так что все, что мы хотим-стремимся преподать нашей Культуре, есть преподавание себе-и-для-себя. Поэтому с пониманием надо относиться и к борцам за «чистоту» языка, и к подвижникам лингвистического либерализма. Ибо язык всевременен – достаточно устойчивый, дабы не прекращалась продуктивная преемственность поколений, и одновременно открытый, подвижный, следящий за «духовной ситуацией времени» (Карл Ясперс). Ибо язык в самом широком философско-культурологическом толковании архетипичен, метафизичен, феноменален – духовен.

Другое дело, что выражается любым вербальным или невербальным средством-языком, какие ценности-стремления он выказывает-оглашает – также деяние сугубо персонально-личностное и его не подменить высокотрибунной апелляцией к анонимному «мнению народа». Личность, уважающая себя, свободная для самовыражения и обладающая низким, болевым порогом Культуры, априори стремится к творческому обогащению своего языка и как своей сущности, и как средства ее обнаружения и реализации. Такая личность отдает отчет, что ее безразличие, душевная немота не результат патологии голосовых связок, но плод случайных духовных связей.

Тогда свободное слово «свобода» станет означать не исполненный факт, избавление от всяческих болячек, но открытую возможность, осознаваемый процесс, не имеющий пределов в своем осмыслении, реализации в образовании, языкотворчестве, отыскании смысла себя-в-мире бытия.

Это и есть квинтэссенция всякого культурного развития, идейная и методическая  основа всех практических проектов и начинаний. Даже самых на вид ничтожных прививок Культуры, которая начинает гнить не с головы государства-правительства, но с умов-чаяний свободных голов каждого из нас с заметно уменьшающимся болевым порогом ко всякой вредоносности.

Это и будет самым, пожалуй, надежным средством против вседозволенности и волюнтаризма. Однако им не обладать без в-себе-и-для-себя гражданственности, зиждущейся на чистоте духа высококультурья и на дух не переносящей заразно-гнилостную коррупционную атмосферу, когда одно говорится – другое делается – третье, четвертое… подразумевается. Пусть формально даже и красиво, внешне благонамеренно, но тотально и беспрекословно.

Другие доклады конференции:

1. Нацыянальная бяспека і канцэпцыя нацыянальнай гісторыі Беларусі

2. Минное поле белорусской истории

3. Нацыянальны пантэон – падмурак гуманітарнай бяспекі

4. Манументальная прапаганда і тапанімічная “рэфармацыя” ў палітыцы і практыцы нацыянальна-дзяржаўнага будаўніцтва: гісторыя і сучаснаснасць

5. Праблемы сучаснай беларускай гістарыяграфіі на прыкладзе даследавання гісторыі Заходняй Беларусі ў міжваенны час (1921—1939 гг.)

6. Культурнае праектаванне як элемент нацыянальнай гуманітарнай бяспекі

7. «Бітва за Гродна»

8. Историография национальная и антинациональная

9. Гуманитарная культура как фактор гуманитарной безопасности