Інстытут беларускай гісторыі і культуры

Беларуская национальная идея как миф и как реальность

Lidskij zamokНациональная идея и современный этнический миф

Современная этничность, как и само современное общество, — продукт Нового времени. Поэтому она уже не так латентна, не так бессознательна как в традиционном обществе*. Современная этничность во многом осознанна, рефлексивна. Но значит ли это, что она не основана на мифе?/* Латентный (латин.) – внешне не проявляющийся, скрытый. – Прим. ред./

На протяжении ряда столетий многие мыслители считали, что силой знания человек победит мифы. Однако в ХХ веке стало ясно: знание не только не победит мифы, но всегда так или иначе само «завязано» на мифологии и множит новые мифы. Особенно бурно мифы произрастают на «национальной» почве.

Современные мифы принимают новый образ — образ идеологии. Об этом писали такие знаменитые исследователи мифа, как Эрнст Кассирер (1874–1945), Ролан Барт (1915–1980), Мирча Элиаде (1907–1986) и другие. Тем не менее, под идеологическими конструкциями возможно, а подчас и нетрудно рассмотреть очертания традиционных мифов о «первозданном, потерянном и грядущем Рае».

В беларуских интернет-блогах имеются несколько вариантов представлений о «золотом прошлом» (рае первозданном), являющем собой предпосылки для идеального будущего (рай грядущий). Мифы вырабатывают сторонники каждой версии этничности — поэтому они различны, порой кардинально.

Так, сторонники «литвинской версии» в качестве «Рая первозданного» предлагают сверхпозитивный образ ВКЛ (как великого, мощного, прогрессивного и демократического государства), в свете борьбы за идеалы которого понимается вся последующая история Беларуси. Сторонники «советской версии» — столь же позитивно изображают БССР.

При этом оба исторических периода облачаются в мифологические одеяния «золотого века». В первом случае не принимается во внимание то, что на территории Беларуси к шляхте относилось максимум 12 % населения, следовательно, если ВКЛ и было «раем», то для сравнительно небольшой части населения. Во втором случае игнорируются сталинский террор, брежневский «застой», всесилие цензуры, торжество дефицита и дефицит правды…

Миф о «золотом веке» существовал во все времена и всегда отличался сходными чертами — ностальгией по прошедшему идеальному состоянию мира и представлению о современной порче нравов. Но этнополитические мифы современности имеют существенное отличие от «наивных» мифов древности. Архаический человек воспринимал миф не как вымысел, а как самую что ни на есть реальную реальность. Современный же человек использует его для создания реальности из вымысла, для конструирования идеологии на основе мифа — в образе мощной национальной идеи (или спектра менее амбициозных, но не менее «национальных» идей). Словом, как уже сказано, сейчас мифология обретает характер идеологии.

Однако тому моменту, когда этнополитический миф становится «сверхидеей», предшествует долгий период противоборства различных мифов. Именно этот процесс, если судить по интернет-блогам, происходит сейчас в Беларуси. Разумеется, большинство блоггеров воспринимают полюбившиеся им национальные мифы архаически, т.е. как единственную и бесспорную реальность, но среди них постепенно выделяется слой людей, стремящихся к сознательному конструированию национального мифа.

«Все мы знаем, что беларусы — тихий и послушный народ, не способный противостоять влиянию соседей. (…) Ну — записали нас в русских со знаком качества. И как только человек начинает брыкаться и доказывать, что он не русский, ему припишут, например, польский гонор. Но беларусом его точно не сочтут: беларус же брыкаться и отстаивать свою самобытность не может, потому что это не в его национальном характере. Выход отсюда я вижу только один: изменить “национальный миф”. (…) Именно это делал Владимир Короткевич. Именно поэтому, несмотря на все минусы его произведений, он так любим».

Итак, сегодня слово «миф» теряет снисходительно-насмешливое значение, которое некогда придали ему ученые-рационалисты: миф понимается как средство продвижения идеалов будущего и оценивается как мощная сила сплочения людей.

«Мы мусім займацца стварэньнем нацыянальнага міфа. Менавіта міфа, а не хлусьні. Мы мусім данесьці нашую праўду да масаў. У аснове ўсіх вялікіх гістарычных падзеяў ляжалі й ляжаць міфы. Міф ляжыць ў аснове нашага існаваньня, ўсё нашае жыцьцё прасякнута ім. Беларусы звыкліся з тым, што заўжды жылі пад кімсьці, прымаючы веру й культуру прыхадня, але мы мусім ім давесьці што некалі хтосьці жыў пад беларусамі. Гэта шакуе абыватая, гэта яму незразумела, незразумела яму й тое, што некалі мы былі вялікім народам і мелі не тое што маем зараз, і адпаведна гэта прываблівае.

Гісторыя ўсіх дзяржаў пабудавана на міфах. Калі б Расея адмовілася ад свайго міфа мессіянства, які яна стварыла пасьля таго як быў захоплены Канстанцінопаль, мы б зараз мелі па-суседству ў лепшым выпадку невялічкую рэспубліку “Масковія”. Нашыя ідэі простыя: Нацыя і Дзяржава. Галоўным нашым прынцыпам мусіць стаць дзяржаўнасьць» (kostas14).

В этом блоггер не одинок: мысль о том, что национальная идея своими корнями врастает в миф, распространенная в современной политологии и культурологии, из научного пространства шагнула в массы:

«Нацыя — гэта не біялагічная пераемнасць (хіба толькі ўскосна), але пераемнасць гістарычнай міфалогіі».

С такой позиции, для удачной идеологии «великого государства» важна не столько истина (было ли оно таким уж великим, да и как точно подсчитать «процент величия»?), сколько вера людей в миф и способность мифа мобилизовать массы. Так, африканская страна Мали строит свою генеалогию от реальной средневековой республики, африканская Гана — от воображаемых римских пришельцев, но при этом оба государства черпают в прошлом силы для развития национальной идеи. Впрочем, здесь не обойтись без проблем: ведь разные мифы, лежащие в основе разных типов этничности, вовсе не объединяют, а разделяют социум.

Возникает и другой вопрос: почему для роста современного самосознания, для современного мифа столь важным считается то, что кто-то жил «под беларусами»? Тезис, что нация состоятельна лишь в том случае, если другие народы жили «под нею» — это та самая идея, которая пользуется наибольшей нелюбовью беларусов, да и других постсоветских народов, именно ее обычно приводят как главную претензию к России — пресловутые «имперские амбиции»… Разве это не парадокс: возмущаться имперской идеей соседа — и самим мечтать о подобной?

Национальная идея — лики и личины

Тезис «чем больше под нами жило народов, тем лучше» был популярен в века империй и колонизаторства. Впрочем, и позже — пока сила считалась главным преимуществом как человека, так и народа. Именно на этом тезисе базировалась экспансионистская национальная идея. Ее разновидностью являлась идея мессианская, культуртрегерская — нести свет просвещения отсталым окраинам (в этом случае сила понимается не в физическом смысле, а в значении неоспоримой правоты, данной Богом).

И что же теперь? Американцы пытаются загладить вину перед индейцами, уж не говоря о Вьетнаме и Корее. Английские, французские, португальские города наводнены иммигрантами из бывших колоний, немцы до сих пор живут под бременем «вины нации»… Россию призывают к покаянию страны Балтии, Украина, Грузия. Да, до середины ХХ века национальная идея (и продуцирующий ее национальный миф) понималась как идея экспансии. Но история — не только круговерть кровавых переворотов. История есть смена поколений и внутренних переворотов в мышлении людей, а потому — история покаяний.

В свете этого опыта не лучше ли, если не в чем каяться? Ведь повод для национальной гордости можно найти и в «ненасилии». Вот цитата из блога:

«Такая гордость распирает за то, что нет ни одного человека на свете, который ненавидел бы беларусов!»

Идея ненасильственного протеста способствовала конструированию индийской идентичности и освобождению Индии от английского владычества. Кстати говоря, та же Индия всегда — тихо, помаленьку — ассимилировала ассимиляторов, и англичанин-колонизатор пропитывался индийским духом. Вспомним хотя бы английские романы: по их страницам бродит множество отставных полковников, живущих в своих поместьях под звуки индийского гонга… Культурное влияние вообще не бывает однонаправленным: колонизированные культуры подспудно воздействуют на колонизирующие.

Тем не менее, подобный толерантный вариант национальной идеи в современной Беларуси не срабатывает. Ведь именно такая ее специфика — тихая республика с добрыми, кроткими, работящими людьми — была «общим местом» советского интернационального дискурса. Новую национальную идею ищут от противного, под лозунгом «good-bye USSR».

Понемногу отходит в тень популярный в годы перестройки проект развития страны исключительно на основе автохтонных (исконных, вечных, традиционных) ценностей — герметично-этнокультурный (или «тутэйшы»). Впрочем, этот процесс более противоречив, чем предыдущие, хотя бы потому, что в некоторых смыслах «тутэйшасць» сохраняется. Более того, ряд блоггеров считает, что «беларускость» может сохраниться только как «тутэйшасць»:

«С каждым приходом новой власти история все сильнее искажалась и деформировалась. Мы не знаем настоящей Белой Руси. Да и вряд ли когда-нибудь узнаем… В современном мире Родиной можно назвать лишь тот уголок, в котором ты родился и вырос».

«Тутэйшая» нация?

Парадоксально, но факт: с одной стороны, блоггеры рассуждают о вхождении в состав объединенной Европы, а с другой — говорят о закрытости, ментальной «отдельности», принципиальной «особняковости» беларусов, притом часто оценивают ее со знаком «плюс».

«Цяга беларусаў да адзіноты, да індывідуалізму вельмі значная. Лічу, што беларусы — гіперіндывідуальныя па сваім менталітэце людзі; настойлівы калектывізм прыгнечвае нас. Гэта і адна з прычын таго, што беларусы няздольныя адстойваць свае інтарэсы гуртам».

Эта распространенная точка зрения (распространенная настолько, что вошла даже в некоторые учебники по культурологии) не вполне верна: беларус не индивидуалист. Вспомним, что установка «як усе» («как все») играла очень важную роль в традиционной культуре, и в целом склонность к невыпячиванию — вряд ли это показатель «гипериндивидуализма».

О том же свидетельствует молчание студентов в ответ на рядовой вопрос преподавателя (пример блоггера diim-avgust): «если я что-то скажу, то всем покажется, что я на что-то претендую — что я индивидуалист или прагматик, набиваюсь преподавателю в любимчики…».

Да и неспособность «адстойваць свае інтарэсы гуртам» тоже преувеличена: достаточно вспомнить хотя бы «талаку». Просто круг беларуса исторически более узок, чем, к примеру, у русского, а тяга к приватности сильнее. Скорее, надо говорить не о сверхиндивидуализме, но о некотором герметизме внутреннего мира беларуса, основанном на ценности своего, привычного — своего места под солнцем, своей группы близких друзей, привычного круга знакомств, забот и радостей. С этой точки зрения, зачем нам «другие»? Нам и со «своими» неплохо…

Словом, современная «тутэйшасць» соотносится далеко не только с местом: скорее, можно говорить о «тутэйшасцi» сознания. Впрочем, и в отношении к месту понятие «тутэйшасцi» не исчезло, но оно чаще прилагается уже не к хате или усадьбе, не к селу и даже не к городу, а к стране и ее обитателям:

«Главный критерий у нас — это “тутэйшасць”, т.е. местное происхождение (…), и православному крестьянину его сосед-католик всегда будет ближе, чем православный откуда-нибудь из Урюпинска» (блоггер jakubaniec).

Добавлю: это верно не только в контексте религии — беларуский поляк, татарин или еврей воспринимается более «своим», чем беларус канадский, а этнический русский, родившийся в Беларуси, жаждет «слиться в экстазе» с Россией не в большей степени, чем этнический беларус.

Таким образом, речь идет об особой модели взаимотношений людей внутри единого национального пространства. Теплота «тутэйшасцi» как бы оживляет сухую прагматичную категорию нации. Но может ли этот путь («корни», традиции, фольклор, язычество, самоохранительная замкнутость) стать национальной идеей? Сейчас все более очевидно, что нет. И потому, что нация не может держаться на коротких местнических связях (она основана на «воображаемом сообществе»), и потому что национальная идея не может основываться на самосохранении, «отгораживании» от Других, а ведь именно это — основная функция «тутэйшасцi», да и — в некотором контексте — этнической традиции как таковой.

Разумеется, без традиций нет и не может быть этнической общности. Культура, состоящая почти из одних традиций, может существовать долгие столетия (во всяком случае, могла еще несколько десятков лет назад), а культура, состоящая из одних новаций и заимствований — невозможна в принципе. Но нация, по определению, более «общительна», более открыта, чем этнос, она в гораздо большей степени живет будущим и настоящим, чем прошлым. Так что в современности национальная идея, построенная исключительно (или даже главным образом) на дне вчерашнем — на традиции и особенно на «тутэйшасці», обречена на провал.

И вновь о национальной идее

Помимо экспансии, мессианства и прочего в том же духе, национальная идея может основываться на других задачах — например, объединения (российское «собирание земель») или воссоединения (например, ГДР и ФРГ, Северной и Южной Кореи), но насколько актуальны они для нас?

Вряд ли даже самым страстным апологетам ВКЛ сейчас придет в голову пытаться отвоевывать его территории в прежних границах. Я нашла нечто подобное лишь в одном блоге. Но и там надежда была не на завоевание, а на «балтыйскiя гены». То же самое, еще в большей степени, касается восстановления СССР.

В итоге — очередной парадокс: на интернет-страницах встречаются разные, порой противоположные варианты национальной идеи (самый активный среди них — «литвинский»), но в то же время постоянны сетования на ее «несформированность», «размытость»:

«Ёсць вельмі слабая беларуская нацыянальная ідэя, якая, ўласна, ніколі і не была моцнай: пакутуючы ад шматлікіх войнаў селянін ў саламяным брылі выклікае непараўнальна менш гонару за сваю нацыю, чым гераічны крылаты вершнік, або волат-вызваленец».

«Што ж робіць беларускую ідэю непрыцягальнаю? Па-першае, несфармуляванасьць для беларускага народа гістарычнай місіі, разуменьня свайго месца пад сонцам… Па-другое, праблемай беларускай нацыянальнай ідэі ёсьць яе неагрэсіўнасьць».

«Што тычыцца нацыянальнай беларускай ідэі, то яе крызіс навідавоку. Мне нават падаецца, што ідэі гэтае ніколі й не існавала — былі адно што чарнавыя праекты. Што сто год назад, што цяперака…

Адсюль з’яўляюцца канцэпты крываў-ліцьвінаў, рускамоўных-беларускамоўных, праваслаўных-каталікоў (а зараз і пратэстантаў) і г.д. Яшчэ больш абуральным ёсць праект так званых“багемных нацыяналістаў”, заснаваны на існаванні “вясельнага куфару беларускай нацыі”, што стаіць на гарышчы і дзе змешчаны апошняя ісціна, нацыянальная ідэя, праект нацыянальнага Адраджэння і пабудовы нацыянальнай дзяржавы, крытэрыі беларускасці і г.д. Мы ж павінны проста адчыніць яго і дастаць нацыянальную ідэю» (блоггер zmagarka).

Ирония автора понятна: после чтения интернет-текстов подчас создается впечатление, что все дело именно в несформулированности национальной идеи, что она должна укладываться в один всеобъемлющий слоган и зубриться гражданами Республики Беларусь наизусть.

Иногда так и бывает. Но «лозунговая» форма пригодна лишь в ситуациях мобилизации общества — например, ввиду опасности, исходящей от внешнего врага, в периоды войны или гражданского конфликта. В мирное время национальная идея — не лозунг, а нечто другое… Может быть, путь? Может быть, более или менее общий, разделяемый людьми ориентир?

Отношение к жизни и недоверие к идеям

Заглянем в прошлое. Вспомним размеренность и неторопливый ритм жизни традиционного беларуского крестьянина. Такое впечатление, что его день расчерчен на квадратики, и каждый из них заполняется по мере проживания дня — трудами, заботами, отдыхом, воспитанием детей…

Жизнь с тех пор изменилась. Что же осталось прежним? Практический — рачительный, степенный (может показаться, что даже слишком степенный) — подход к жизни. «Практический» вовсе не значит прагматический, бездуховный, меркантильный. Мир воспринимается беларусом как пространство, данное для обживания — не сикось-накось, не второпях, не «как придется», а всерьез и надолго. Недаром Христос в беларуских сказках стремится сделать все «на патрэбу», «на карысць людзям». Можно привести и более свежий пример — высказывание о разных моделях гибели русского и беларуса: если русский красиво рванет на себе рубаху, то беларус побережет ее: вдруг кому-то пригодится. Что это — скупость? Нет, тот самый рачительный, «добротный» взгляд на жизнь.

Может быть, оценивая беларускую конфессиональную историю как борьбу между католичеством и православием, мы напрасно игнорируем протестантизм, появившийся у нас в XVI веке? Похоже на то, что он пустил гораздо более глубокие корни в культуру, чем нам представляется: уж очень «протестантское» — бережное, тщательное, серьезное — отношение к труду, к вещам, да и в целом к жизни исторически исповедовал беларус. Вполне возможно, что мы унаследовали это отношение: достаточно вспомнить отзывы «сторонних наблюдателей» о беларуской жизни…

Впрочем, восхищающие их упорядоченность, спокойствие, размеренность часто воспринимаются со знаком «минус» — но уже нашими блоггерами, сетующими на пассивное принятие жизни, которое не может породить активную национальную идею беларусов:

«Нацыянальная беларуская ідэя — чаканне. А вось зменніца к лепшаму, а мы тут пачакаем»…

«Шевелиться мы станем только когда уже трубы загорят. И по историческому опыту у нас в крови заложено, что поднимать страну мы может только из руин, а пока — толерантность».

Можно сколько угодно спорить по поводу несостоятельности национальной идеи беларусов, но придется принять как данность: беларус не любит крайних мер в ситуациях, где можно обойтись без них (да и когда нельзя — тоже еще подумает, надо ли ввязываться в драку или склоку). Не любит он резких альтернатив и скороспелых решений (вспомним о склонности «памяркаваць», обсудить, со всех сторон осмотреть, «попробовать на зуб» ситуацию).

Да, длительность этого процесса часто приводит к тому, что ситуация «рассасывается» сама собой, подчас — не лучшим образом, но в любом случае это не хуже, чем постоянная готовность схватить вилы или автомат. Беларус предпочитает жизнь без катаклизмов: в связи с этим и впрямь можно говорить о некотором национальном флегматизме. Беларус с осторожностью относится даже к тем изменениям, которые должны бы улучшить его участь: уж слишком часто в истории они, обманывая, приводили только к худшему (случайно ли по-беларуски «благі» — это «плохой»?). Потому любой явно новый, а тем более радикальный проект вызывает настороженность. Словом, прав блоггер franz-josef:

«Он (народ) такой, какой есть — сдержанный, неторопливый, немножко себе на уме, не склонный к резким решениям и радикальным переменам. Неплохой в общем-то народ — без русских крайностей, польского гонора, прибалтийских комплексов или чешской покорности судьбе».

Наследие «мужыка» в нас и приводит к тому, что путь быстрых перемен и яркой личностной активности не срабатывает. Разве что в исключительной ситуации. Но исключение на то и исключение, чтобы оставаться единичным. А в повседневности форма сопротивления во многом осталась той же — исторически воспитанной: для вида делаем «как сказано», но незаметно топим начинание в вялости и безынициативности. Это проявляется и в крупном, и в мелочах:

«Беседовала сегодня на тему внедрения системы 5S (она же «упорядочение») на беларуских предприятиях. Эта такая система (японского происхождения), когда все работники поддерживают общепонятные правила организации рабочего места и участвуют в регулярных уборках, а затем и в иных видах усовершенствования производства.

Консультанты пожаловались: беларусы спокойно принимают любую новацию, легко внедряют, а потом часто так же легко забывают. И высказали предположение: у нас, мол, очень много компаний, где персонал нелоялен, и требует доплаты за любую переработку, такие кадры все и тормозят. В России, мол, все не так, там ради родной фирмы о свободном времени готовы забыть…

Подумала: может, у нас все не так, как хотелось бы, потому что простые работники уже уважают себя как на Западе, а их вожди и учителя демократии тоже считают, что все здесь как в России… Плюс, конечно, саботаж как традиционный метод борьбы с оккупантами (в том числе желающими захватить идейно)» (блоггер sestry-fromm).

В этой ситуации сработали оба фактора — и практицизм, и исторически выработанная модель пассивного сопротивления. Но гораздо более значимым представляется второе. Не столь уж существенно, по каким причинам работники отказались от системы, куда важнее — каким образом: спокойное (для вида) принятие, даже внедрение и — забвение. О том же свидетельствует комментарий к этому «посту»:

«У нас все нововведения западные приживаются плохо и криво. Лучше мы сами лет так через 100 цивилизуемся».

Да, беларус, «над которым» на протяжении веков «были» другие, в повседневной жизни действует по принципу «лучше уж мы сами…» Герметизм сознания? Или вариант чувства собственного достоинства, выкованного по традиционному крестьянскому лекалу? Вероятно, и то, и другое.

В любом случае, попытки ломать беларускую «упрямую вялость» через колено — даже из самых благих соображений — занятие бесплодное. Иное дело — проанализировать типичные модели поведения беларусов и с их учетом сконструировать проект совершенствования общества, не противоречащий менталитету. Беда в том, что этого-то делать и не хотят. Хотят, напротив, конструировать нацию по желательному или, по крайней мере, удобному в конкретной ситуации образцу: «нация героев», «гордые литвины», «партизаны — беларуские сыны»… И поскорее! Желательно уже завтра!

Единственное, что за последние десятилетия стало ясно наверняка: и виртуальным, и реальным лидерам вряд ли удастся добиться от беларусов признания даже самых соблазнительных вариантов национальной идеи, если при этом постоянно талдычить, что беларусы — «абыякавыя», «млявыя», утратили чувство национальной гордости, что у них не сформировано самосознание и прочее. Видимо, не так уж ничтожна гордость беларусов: подобные нападки народ пусть молчаливо, но не прощает.

Вовсе недаром один из блоггеров пишет:

«Нужно всячески стараться избегать дискуссий по беларуской тематике с т.н. беларускими интеллектуалами. Потому как понял, что проку мне от этих обсуждений мало. Эти люди в Беларуси и в беларусах любят больше себя, чем Беларусь и беларусов в себе…».

Увы, на эти «грабли» иные радетели национальной идеи наступают до сих пор: мол, надо переделать, исправить не очень-то удачный народ, не понимающий своего блага… Прямо по Сократу: «Взяв, словно доску, государство и нравы людей, они сперва очистили бы их, что совсем нелегко». Ключевое слово здесь «нелегко». Говоря жестче — невозможно. И слава Богу. Потому что эта идея расчистки напоминает что-то очень знакомое… Что ж, «антисоветизм» зачастую является близнецом самого жгучего «советизма».

Социальная инженерия и «латание дыр»

Какой же путь возможен при исторически выработанном недоверии народа к глобальным идеям и масштабным переворотам — и в жизни, и в сознании?

Я недаром вспомнила о размеренности, последовательности и тому подобных характеристиках исторического беларуса. Можно говорить о своеобразной «клеточной эволюции»: сперва осваивается и заполняется (чинится, приводится в порядок) одна клетка жизненного пространства, затем другая, и жизнь приобретает характер последовательного латания прорех — несправедливостей, ошибок, упущений…

Существует авторитетная теория, идеально соответствующая такой модели освоения и изменения мира — теория «локальной социальной инженерии» Карла Поппера*.

/* Карл Поппер (1902—1994) – всемирно известный философ, логик, социолог. Родом из Австрии. С 1946 года более 30 лет был профессором Школы экономики и политических наук в Лондоне. Создатель теории критического рационализма. Главные труды: «Логика исследования» (1934); «Открытое общество и его враги» (1945); «Нищета историцизма» (1957); «Предположения и опровержения» (1963); «Объективное знание: эволюционный подход» (1972); «Ответ моим критикам» (1974); «Автобиография: поиску нет конца» (1974); «Личность и ее мозг» (1977); «Постскриптум к логике исследования» (1981—82); «Реализм и цель науки» (1983) – Прим. ред./

Вообще-то социальная инженерия — термин, подразумевающий намеренное изменение человеческих установок в рамках потребностей «дня сегодняшнего», адаптацию социальных институтов, групп, людей в быстро меняющемся мире. То есть, речь идет о конструировании реальности. Но конструирование конструированию рознь. У нас на памяти — неудачные попытки сконструировать умозрительную общность под названием «советский народ», и столь же неудачные попытки конструирования беларуской нации в зависимости от нужд дня сегодняшнего — то мирной, то воинственной; то героической, то толерантной; то крестьянской, то шляхетской. Поппер называет подобные проекты «утопической социальной инженерией».

Что же не утопично? Локальная социальная инженерия. Она не замахивается на «всё и сразу». Она исправляет, чинит, латает те сегменты действительности, где разошлись швы, появились поломки и прорехи. Так жил наш предок — беларуский крестьянин. Идея точечных, узкомасштабных изменений гораздо более привычна и приемлема для беларуса, чем постоянные попытки раз и навсегда перетасовать его жизнь и воззрения. Вот что пишет о подобных утопических попытках Карл Поппер:

«Если бы я должен был дать простую формулу или рецепт для различения того, что я определяю как допустимые планы общественной реформы и недопустимые проекты утопии, то мог бы сказать так: действуй скорее для устранения конкретного зла, чем для реализации абстрактного добра. Не пытайся обеспечить счастье политическими средствами. Стремись скорее уничтожить конкретные страдания. Но не пробуй реализовывать эти цели путем выработки и воплощения в жизнь абстрактного идеала общества, совершенного во всех отношениях… Ни одно поколение не может быть принесено в жертву для блага будущих поколений, во имя идеала счастья, может быть, вовсе и не реализуемого» (Поппер К. Нищета историцизма. /Пер. с англ./ Москва, 1993, с. 61).

Реализация конкретного — чем не путь для беларусов? Здесь вовсе не имеется в виду «ненужность» абстрактных идей, идеалов, а тем более, что культурные элиты должны искусственно занижать свой уровень, ориентируясь на приземленные, тривиальные, псевдонародные (на самом деле обывательские) идеи. Имеется в виду последовательность, логичность, внятность и исполнимость задач. Своего рода «лестничный путь» — сперва одна ступенька, затем другая… Именно таким образом можно двигаться к идеалу без ощутимых потерь и без травматизации сложившегося менталитета.

Да и существует ли идеальная, раз навсегда сформулированная национальная идея? Вряд ли. Она соткана из множества социальных, этнокультурных, политических и других задач, которые необходимо решить здесь и сейчас. Что касается высокой идеи — идеала, спасающей общность от исчезновения и распада, то она возникает (вернее, становится явной) при необходимости, подобно Фениксу из пепла. Поминать ее всуе при каждом удобном моменте — значит, очередной раз «затирать» слова, которые должны быть священными.

Прошлое как продукт и проект

Среди трех основных дискурсов национальной идеи, бытующих в Интернете (их можно назвать «лозунгами», «сетованиями» и «предложениями»), наиболее интересен наименее распространенный — третий. Именно он дает возможность «локального», «точечного» совершенствования действительности. Итак, что же предлагают блоггеры?

Пожалуй, главная тенденция, прослеживающаяся в таких предложениях, — не просто «пережевывать» давно ушедшее, но сделать его актуальным. Если в 90-е годы достаточно было упомянуть о ВКЛ как образце великого прошлого, и это уже само по себе поднимало дух народа (пусть не всего, но хотя бы части), то сегодня речь о нем часто ведется на уровне штампов, констатаций без выводов и выходов в день сегодняшний. В противовес этому предлагается идея осовременивания и «опрактичивания» прошлого, например, попытка «маркетинга» литвинской версии в свете нужд современности:

«Думаю, што калі гэта не гульня, то падыходзіць трэба сур’ёзна і распрацоўваць і тактыку і стратэгію грунтоўна. І выкарыстоўваць пры гэтым маркетынг, гэта значыць што маем “тавар” — літвінства… А гэта значыць прадуманая рэклама і г.д. (…) Гэта праца на дзесяткі гадоў. У такім разе літвінства не будзе абмяжаванай маргінальнай партыйкай. Тады ёсць перспектыва» (блоггер gorliwy-litwin).

Впрочем, перспектива может видеться и в противоположном направлении:

«Возрождать шляхту — то же самое, что возрождать институт дворянства в России или юнкерства в Германии. А народу беларускому нужны дела — в университетах, колхозах, заводах, а не примеры славных дел из прошлого… Крестьянская кровь и “крестьянский” менталитет лежит в основе беларуского этноса. Его нужно развивать, а не приводить в пример мифических “правильных” шляхтичей».

Что роднит эти противоположно направленные утверждения? Желание реального дела. Не самобичевания и не панегириков самим себе, а сознательного исполнения социальных задач. Как говорил классический литературный герой: «Лед тронулся, господа присяжные заседатели».

За традицию — против неотрадиционализма

Итак, речь уже не идет о том, как коллективно вернуться в «золотой век» (какой бы период истории под ним не подразумевался). Мы понемногу приходим к тому, что прошлое ценно не как догма, не как мощи, к которым надлежит прикладываться, а как фундамент будущего. Потому национальная идея должна не только сплачивать массы на основе общего прошлого, но и включать компоненты «престижности», «современности» и «изысканности», востребованные в свете будущего развития культуры.

Существует ли что-нибудь такое, хотя бы отдаленно похожее на производительный «национальный миф» не в виртуальной, а в реальной культуре? Увы… Наш общепринятый миф явно запаздывает по отношению к сложившимся структурам культуры:

«Разглядываю развешанные по всему Минску плакаты со слоганом “Мы Беларусы”… и как ни разглядывала, все никак не могу узреть среди этих “Мы” врачей, инженеров, музыкантов, художников, ученых, программистов. (…) А кто же я тогда? (…) Это их /рекламистов/ своеобразное ФЭ – показывать беларусов такими, а весь национальный колорит сводить к льняным одеждам с краснобелой вышивкой, фигуркам из соломки, и деревенским потомственным алкоголичкам в маразме, облаченных в эти одежды, вооруженные соломенной поделкой и сотрясающим свой поселок городского типа горловым ором “Ой рана на Ивана”» (блоггер d_brusnikina).

Резко. Не удивительно, что такая резкость вызывает нарекания оппонентов. Но зерно истины здесь есть: кто же тогда «я», современный человек городской интеллектуальной профессии, неужели «мне» нет места в пространстве родной культуры? Неужели традиционная культура — это все, что Беларусь может показать миру? Следует ли замыкаться исключительно на ней? Другой блоггер пишет:

«Честно говоря, я знаю, что к XIX веку беларуская культура существовала только в виде народной, т.е. народ стал её единственным носителем. Ну и что? Это не значит, что сейчас никто не знает того, что было до XIX века. Пример — тот же “Стары Ольса”, играющий музыку, которая НЕ БЫЛА народной (конечно, есть исключения). Но в то же время, я включаю радио и слышу тёток, поющих нечто, «пришедшее к нам из глубин истории», включаю телевизор и вижу «девушек» в «беларуских» костюмах (интересно, ярко-красная помада и синие тени историчны?), захожу в книжный магазин и натыкаюсь на стопку книг типа “Беларускае народнае адзенне”…

Из-за этого вся беларуская культура ассоциируется только с народной, современный человек уже не подозревает, что есть и другое: другая музыка, другое изобразительное искусство, другая одежда, но тоже БЕЛАРУСКОЕ. То, носителем чего была аристократия. Или её у нас тоже не было? Были русские дворяне и польская шляхта? Нет. То, что было у нас, было самобытным. До сих пор часто вспоминаю дом одного шляхтича в Ракове под Минском. То, что я там видела, было именно беларуским…» (блоггер hysterical-girl).

На вопрос, почему беларуская культура устойчиво связывается с культурой крестьянской (мотив, распространенный в блогах, как, впрочем, и в жизни), блоггеры отвечают по-разному. Часть считает это «советским» рудиментом:

«Ты ня першая, хто заўважыў загнаньне ўсёй беларускасьці ў сялянскую хату. Такая тэндэнцыя цягнецца з часоў БССР. Яна была добра распрацаванай у сьцянох Крамля і Лубянкі. Галоўнай тэзай беларускай савецкай гісторыі было тое, што належнага разьвіцьця беларуская культура да 1917 году ня мела, і толькі прыход «парціі зь Леніным» вызваліў яе з-пад акоў царызму» (блоггер praletar).

Другие блоггеры находят и иные причины: например, богатство народной культуры:

«Мне неприятно то, что ты так недооцениваешь народную культуру (…) Процедура передачи её из уст в уста делает произведение магическим. Кроме того, хочу заметить, что беларуская народная песня весьма и весьма интересна и безумно сложна (!) в музыкальном плане, а во многих случаях и в поэтическом тоже (…) Так что изучи сначала, а потом суди.

Проблема не в том, что мы не ту беларускую культуру изучаем, а в том, что нам её (и ту и другую) преподносят не так в большинстве случаев. Не в той форме, в которой она была бы интересна и понятна современному беларусу». (блоггер o3ero).

Впрочем, почти все авторы единодушны в одном: каким бы богатым ни было фольклорное наследие беларусов, оно не в силах не только вместить современную реальность, но и соответствовать ей. А в оторванном от времени, да еще и нарочито «омассовленном», упрощенном виде оно может служить лишь раритетом, но не живой традицией.

Как «оживить» традицию?

Вот яркий пример попытки сделать традицию нужной, современной и престижной:

«…На маю думку, варта пазыцыянаваць рэчы, аздобленыя традыцыйнае арнамэнтыкай на ўзроўні мажорных буцікоў ды брэндаў. Эксклюзіўна,праўдзіва, сымбалічна, стылёва, дорага, элітарна. І я буду вельмі задаволены, калі нават самы апошні гопнік у гэтай краіне замест, скажам, шапкі з надпісам кшталту «sport», «xxx» (ці проста з недарэчнымі палоскамі), мецьме на шапцы вакол галавы арнамэнтаваную геамэтрычную паласу з «сонейкамі», «вядзьмедзямі», «крывулькамі» і іншымі загагулінамі, на якія так багата народная спадчына. І няхай яму будзе да дупы сэмантыка й генэз гэтых арнамэнтаў, іх абарончая іста, я ўсё ж буду цешыцца, што традыцыя знайшла слушны кантакт з сучаснасьцю й будзе жыць, а не існаваць адно ў галовах апантаных фальклярыстаў.

Крыўдна толькі, што людзі, якія могуць рабіць і робяць падобныя рэчы, не згуртуюцца і ня зьдзівяць сьвет, скажам, інтэрнэт-крамаю ТРАДЫЦЫЙНА арнамэнтаванае, але СУЧАСНАЕ вопраткі. Ці мо ўсе такія цнатлівыя і «традыцыяй не гандлююць»? Ахвоці мне! Чаму б не паставіцца да гэтага як да нармальнага бізнэс-праекту? Думаецца, попыт будзе. І ня толькі сярод асабістых знаёмцаў» (блоггер skepsis).

Интересно, что в дальнейшем обсуждении блоггеры предлагают не только виртуальные варианты такой одежды или аксессуаров: они обсуждают и юридические возможности, в частности, регистрацию предприятия, и площадки рекламирования «новых традиционных» товаров, и даже что-то вроде сетевого маркетинга.

Откуда оживленность дискуссии на такую, казалось бы, узкую тему? Причина проста: речь идет о КОНКРЕТНЫХ ДЕЙСТВИЯХ, возможных в русле той самой «клеточной эволюции», о которой сказано выше. Не о перепевах богатого и сложного, «великого» или «мученического» прошлого — о дне сегодняшнем.

В более широком контексте этот вопрос поставлен так:

«Лічу беларускую культуру пустой у сімвальным сэнсе, таму што ў ёй фактычна адсутнічаюць самадастатковыя культурныя каштоўнасці-сімвалы: не на ўзроўні дэкларацый нацыяналістычных інтэлектуалаў, а на ўзроўні масавай падсвядомасці. Такіх, напрыклад як галандскі цюльпан, або аргентынскае танга. Не лічу магчымым падыгрываць нацыянал-сацыялістычным ідэёлагам, што маўляў, бедныя прыгнечаныя беларусічкі не вінаватыя, бо панскі прыгнёт не даваў ім магчымасці нічога такога стварыць». (gorliwy-litwin)

Этот вопрос поставлен не с бухты-барахты: совершенно очевидно, что национальная идея нуждается в символическом выражении, и эти символы нужны не только для «внутреннего употребления», они должны быть признаны в пространстве мировой культуры. Потому что «Мы» (группа, этнос, нация, цивилизация) начинаем реально существовать не только тогда, когда почувствовали себя этими «Мы». Абсолютно необходим еще один фактор — признание со стороны «значимых других».

Беларусь — в Европу?

Почему тема «Беларусь — в Европу!» обрастает таким множеством споров? Отчасти потому, что многие уже поняли: само по себе географическое положение «посреди Европы», или, если угодно, «между Востоком и Западом» не решает ничего или решает очень мало.

Многие — но не все. Так, встречается точка зрения, сообразно которой беларус — европеец просто в силу того, что он не русский:

«Практычна для ўсіх маіх герояў беларускасць – гэта еўрапейскасць. То бок, ужо не ёсць пратэстам супраць чагосьці, а выбарам за штосьці, на карысць чагосьці. У дадзеным выпадку на карысць еўрапейскасці. І тут “я — беларус” значыць, што для мяне важныя еўрапейскія каштоўнасці».

В целом вырисовывается следующая тенденция: когда надо декларировать нашу причастность к Европе (например, противопоставляя себя россиянам), мы называем себя европейцами. Когда же пытаемся не просто приклеить себе красивый «лейбл», а серьезно осмыслить ситуацию, то получается, как у блоггера kapitan-smallet:

«У вышэй згаданай групе (што лічыла каля 10 асобаў), я наважыўся прапанаваць тэст “на еўрапейскасьць”: ці можам, седзячы ў таварыстве немца, італійца, шведа, паляка сказаць “мы”, атаесаміцца з групай? Тэст падтвердзіў папярэдняе апытаньне — прысутныя не лічылі сябе еўрапейцамі».

Словом, в зависимости от ситуации мы попеременно используем две идентичности: декларативно-привлекательную (беларус-европеец) и реально мотивированную (беларус может стать европейцем в случае, если…). Каково же содержание «если»?

Интеграция с Европой — это интеграция с европейскими ценностями, и более того — со сложившейся системой связей, взаимоотношений, моделей действия, даже привычек и манер. Вежливость, подменяющая искренность; «прохладная» отстраненность; политкорректность, подчас кажущаяся чрезмерной, — это ведь тоже европейские ценности.

Как сказал в частной беседе французский интеллектуал: «О каком принятии европейских ценностей можно говорить, если слово «негр» у вас считается речевой нормой?» Ну, слово-то можно изжить, а что делать с другими общепринятыми качествами и моделями поведения? Да, беларус — человек малой группы, не общины («грамады»), но все-таки группы, чем и отличается от автономного, изолированного уже несколько столетий гражданина Европы.

Что делать с исторической привычкой «не выпячиваться» — ведь западная конкуренция предполагает продвижение именно «выскочек» — ярких, инициативных, отличающихся от других! К слову, именно эта тенденция приводит к печальной ситуации, когда талантливые люди предпочитают реализовываться на иной, небеларуской почве:

«Мы, беларусы, надзіва шчодрыя людзі. Тэнісістка Марыя Шарапава з гамяльчанінам бацькам, жывучы ў ЗША, праслаўляюць расійскі сцяг. Выхадцы з Беларусі займаюць віднае месца ў расійскай палітыцы. Нашы маладыя спевакі перамагаюць на расійскіх тэлеконкурсах песні. Нашы пісьменнікі шчыруюць зноў жа на рынку ўсходняй суседкі. І толькі няма прарока ў сваёй айчыне — на Беларусі».

Что делать с искренностью, с той самой «шчырасцю», пусть не бьющей через край, как у русских, но все же гораздо более ощутимой у нас, нежели в Германии, США или Франции?

И — с другой стороны — что делать с местничеством, семейственностью? Часто его объясняют тяжким наследием «совка», но в реальности оно является плодом локально-местной идентичности (аналогичной болезнью страдают многие этносы, где «совка» никогда не было — например, латиноамериканские).

Как искоренить пусть покосившийся, но еще крепкий фатализм, особенно если учесть, что в сознании людей он во многом сливается с мудростью? Уж не будем долго говорить о том, что «тутэйшасць» — пусть в новом расширенном понимании — безусловно, является преградой на пути вхождения в состав объединенной Европы…

Словом, дело не только в исторических особенностях политических режимов в Беларуси. Любая политическая система (даже столь негибкая и довлеющая над человеком, каким был СССР) меняется гораздо быстрее, чем менталитет.

И наконец, главное. Европа — не панацея. Подчас создается впечатление, что блоггеры игнорируют то, о чем знает каждый европеец: нынешняя Европа — вовсе не мультикультурный рай. Это не то декларируемое единство разных культур, как оно видится наивному наблюдателю. Яркие, отличительные черты европейских народов сглаживаются, а те достижения, которые мы привыкли связывать с ними, все чаще становятся всего лишь «завлекалочками для туристов» — и испанские фламенко, и португальские фадо, и парижские жареные каштаны… Другое дело, что даже в таком «попсовом», подстроенном под ожидания туристов виде они не теряют своего значения национальных символов. Но факт остается фактом: ныне в Европе правит бал универсальное — «макдональдсы», «старбаксы», «C & A»…

Комфорт преодолевает различия. Между тем, активные проявления национальной самоидентификации мешают комфорту, в котором хочет жить современный европейский человек.

«Размечтавшиеся на тему “Беларусь гэта Эўропа” интеллектуалы видно забыли определить, что собственно из себя эта “Эўропа” представляет. Они создали в своём воображении некий образ такой тихой, культурной, христианской, и уважающей национальную самобытность цивилизации, в который, подобно кусочку из детского пазла, войдёт их воображаемое национальное беларуское государство.

В придуманной ими Европе нет гомосексуальных браков, запрета на ношение крестов, порнографии, замены столь дорогих им национальных ценностей на показываемые по MTV “общечеловеческие”, там нет культа потребительства и вещей, насилия, нет «политкорректности», которая заставляет коренное население всё больше и больше отступать перед натиском иммигрантов-мусульман, нет тридцати процентов женщин, которые выбирают не рожать…» (блоггер juras14).

Так что, стремясь в Европу, следует понимать: отказавшись от советских «клише», мы попадаем в сферу других клише — европейских: не таких одиозных и, возможно, менее скучных и давящих, но именно клише.

Это не к тому, чтобы навсегда отказаться от европейского вектора развития или перестать мечтать о беларуском членстве в Евросоюзе. Это к тому, чтобы понимать: западноевропейская принадлежность сама по себе не станет почвой для развития беларуского самосознания и культуры. Чтобы твердо это знать — и не мечтать о невозможном. И не откладывать на «светлое европейское завтра» национально-культурные проекты, которые нужны сейчас…

Автор: Юлия Чернявская, кандидат культурологии, («Беларусь превыше всего!», г.Смоленск, Книжный клуб «Посох», 2011)