Інстытут беларускай гісторыі і культуры

Беларусизация 1920-х годов в документах

В 2001 году издательство Беларуского государственного университета опубликовало сборник документов и материалов под названием «Беларусизация: 1920-е годы». Он посвящен одному из наиболее интересных и актуальных теперь вопросов – о национальной политике компартии и советского в Беларуси. Фундаментальной работы, посвященной проблемам беларусизации до сих пор нет, поэтому сборник на какое-то время закрывает зияющую брешь.

Подбирая документы, составители стремились «показать процессы разработки политики беларусизации, раскрыть ее суть, понимание в 1920-е годы, особенности и этапы проведения, тенденции и противоречия развития». Все материалы сгруппированы в три раздела, которые отражают: а) цели и направления этой кампании («политику»); б) способы и формы ее осуществления («практику»); в) возникавшие при этом проблемы («противоречия»). Документальный материал предваряет большое предисловие Р. Платонова.

В каждом разделе документы помещены в хронологическом порядке. Они разнообразны: резолюции органов власти, протоколы совещаний и заседаний; статистические справки партийных канцелярий и отчеты партийных органов; директивы, постановления, призывы и обращения; тезисы партийного руководства, статьи либо заметки из периодики. Есть среди них совсем неизвестные документы, впервые извлеченные из архивов, есть и уже известные по воспоминаниям, по цитатам в работах историков, но полностью еще не публиковавшиеся, либо опубликованные в малодоступных источниках.

Многие архивные материалы представляют собой ранее секретные документы. В СССР протоколы, записки и директивы руководящих органов партии и правительства, многие виды статистики и отчетности не предназначались для публикации; заседания и совещания очень часто носили закрытый характер. Такие документы более откровенно и правдиво отображают истинные мотивы и цели большевистского руководства; именно они в первую очередь привлекают внимание.

Большинство же документов, известных в те времена либо опубликованных позже в советский период, имеют значительно меньшую ценность. Общественная жизнь в стране советов была ареной крупномасштабных пропагандистских акций и фальсификаций, а все публикации без исключения подвергались жесткой цензуре. Любая информация, сообщавшаяся широкой публике через печать и радио, была особым образом препарирована и фальсифицирована в направления, нужном властям (включая и научные публикации). Потому использование «открытой» информации советского периода требует понимания «эзопового языка» и умения «читать между строк», что доступно далеко не всем.

ххх

В настоящее время беларусизация 1920-х годов выглядит если и не периодом стремительного и успешного развития нации, то, по меньшей мере, полезным культурным проектом. Действительно, после кровавых сталинских репрессий и анемичных лет застоя та эпоха ныне кажется многим своео рода «золотым веком», периодом возрождения и расцвета беларуского языка и культуры. Теперь целый ряд авторов идеализирует 20-е годы, создавая мифы об отношениях между беларуской культурой и государством, преувеличивая успехи и достижения беларусизации. Данный сборник позволяет лучше понять цели советской политики в Беларуси в области языка и культуры, детально рассмотреть ее причины и механизмы, заново осмыслить итоги и достижения.

Советское государство имело существенные причины для проведения беларусизации. Часть этих причин проистекала из большевистской доктрины о построении социализма в одной, причем отсталой стране, среди враждебного окружения. Другую часть причин создавал «текущий момент», питали требования большевистской внутренней и внешней политики.

Политика беларусизации в 1920-е годы ставила своей целью построение беларуского социалистического общества, а вовсе не беларуской национальной государственности, как это кажется кое-кому из современных наблюдателей. Поэтому беларусизация не подменяла и, тем более, не отменяла национальную политику*. Беларусизация была направлена на беларуский этнос как отсталый культурно и экономически, но составлявший подавляющее большинство населения в ССРБ/БССР. Беларуское крестьянство противостояло малочисленному русскоязычному городу, что ослабляло позиции города (и власти!) в деревне. Строить социализм в беларуских городах без поддержки деревни, обеспечивавшей эти города продуктами, сырьем и человеческими ресурсами, но «варившейся в мелкобуржуазной стихии», было невозможно. Поэтому советское руководство рассчитывало через беларусизацию государственного аппарата сделать крестьянство своим союзником**.

/* Целью национальной политики большевиков являлось не только обеспечение бесконфликтного и взаимнодополняющего сосуществования разных наций в границах унитарного государства – СССР, но и «мобилизация» их на строительство социализма./

/** Беларуский народ состоял в основном из крестьянства – угнетенного и униженного класса, зачисленного большевиками в свои естественые союзники. Соответственно, беларуский язык нашел у них поддержку в первую очередь потому, что был языком этого класса./

Именно в этих целях популяризацию большевизма среди крестьян-беларусов (тогда это называлось «политико-просветительской» работой) требовалось вести на беларуском языке. Еще в 1921 году одна из партийных резолюций призывала:

«Нужно учить и втягивать в коммунизм беларуского полупролетария и пролетария беларуской деревни на его родном, понятном ему, ежедневном и бытовом для него беларуском языке».

В феврале того же года «заявление 32-х» (беларуских национал-коммунистов) требовало:

«Необходимо как можно обильнее снабжать белорусское крестьянство и рабочих коммунистической литературой на белорусском языке (крестьянская газета, орган профессиональных союзов, листки, брошюры, календари и т. п.). Необходимо, чтобы ЦБ Коммунистической партии Белоруссии повело агитацию и пропаганду среди белорусских масс на белорусском языке»*.

/* Кстати говоря, в первую же ночь после обсуждения заявления в ЦК КПБ, сотрудники беларуской ЧК произвели обыски в квартирах всех «подписантов», а их руководителей А. Адамовича, С. Булата, Я. Кореневского и М. Куделько арестовали и несколько дней держали под замком. В июле 1921 года Степан Булат, являвшийся секретарем ЦК, заведующим отделом агитации и пропаганды, погиб при загадочных обстоятельствах./

«Крестьянину нужна понятная, популярная научная литература на белорусском языке, в которой он находил бы чёткую партийную линию», – заявлял в 1923 году эмиссар ЦК РКП(б).

«Рабочий должен подойти к крестьянину с его родным белорусским языком, только так можно полно руководить крестьянством», – утверждал в 1926 году А. Криницкий, первый секретарь ЦК КПБ. Ему вторил в 1928 году его преемник В. Кнорин: «Верхи должны изучить этот язык, чтобы управлять массами».

В противном случае огромная крестьянская масса, которой большевики не доверяли ввиду ее мелкобуржуазности, могла остаться без «пролетарского» влияния и выйти из-под контроля властей. Таким образом, беларусизации требовал тогдашний «политический момент», то есть, задача «построения социализма» в экономически и культурно отсталом регионе, задача по установлению полного контроля новой городской власти над деревенским населением.

Кроме этих идеологических целей, беларусизация позволяла властям решить ряд очень важных задач внутренней и внешней политики:

а) Установить контроль над беларуским национальным движением, с начала ХХ века ставшего популярным среди местных интеллигентов. Это движение большевистское руководство никак не могло оставить без влияния коммунистической идеологии, а потому требовало установления сотрудничества с беларуской интеллигенцией, болышинство которой сдержанно относилось к русским и еврейским большевикам, враждебно настроенным к беларуской культуре*.

/* У беларусов отсутствовал значительный слой собственной интеллигенции, поэтому большевистские власти надеялись, что беларусизация позволит им воспитать в Беларуси лояльную беларускую интеллигенцию. Как показала дальнейшая история, в этом они не ошиблись./

б) Агитировать беларуское население в Польше, где беларусы подвергались определенным ограничениям, а их образовательные и культурные учреждения не только не пользовались поддержкой государства, но часто становились объектами гонений. Потому пример «образцовой» советской Беларуси имел «революционизирующий» характер для национально-освободительного движения беларусов Польши и способствовал дестабилизации положения в этой стране**.

/** В межвоенный период Польша сделалась для советского руководства едва ли не главным врагом среди соседних стран. Протяженная граница с ней, близость к важнейшим центрам СССР, воинствующий антисоветизм, смешанный с русофобией, делали Польшу подходящим плацдарм для возможной агрессии. Поэтому одной из главных целей внешней политики большевиков являлась дестабилизация положения в Польше. Главным средством этого в 20-е годы стало «национально-освободительное движение», раздувавшееся коммунистической агентурой среди беларусов и украинцев «второй» Речи Посполитой./

в) Использовать достижения национальной политики во внешнеполитической деятельности и во внутренней пропаганде. Важным достижением в этом плане стало разоружение беларуской эмиграции, прекратившей антисоветскую борьбу и признавшей БССР «единственным центром беларуского национального движения». Некоторые эмигрантские лидеры даже переехали в Минск, где заняли высокие, хотя и не ответственные должности.

Все эти цели и задачи отлично понимали большевики, о чем убедительно свидетельствуют материалы сборника. Так, уже в «заявлении 32-х» (1921 г.) беларуские национал-коммунисты подчеркивали прежде всего политические выгоды для новой власти. Игнорирование «белорусского вопроса», отмечали они, вело к очень опасным ошибкам: «недовольству в народных трудовых массах» и «изменению настроений крестьянства не в пользу советской власти». Эти перемены были обусловлены, скорее всего, тяжестью экономической и социальной политики большевиков, однако беларуские национал-коммунисты выдавали их за просчеты центра в национальном вопросе.

Подлинные цели и смысл политики беларусизации в 1920-е годы были понятны и зарубежным наблюдателям. Например, Томаш Гриб (1895—1938), один из деятелей БНР и руководителей партии беларуских эсэров, так объяснил цели этой политики:

«Чтобы государственные чиновники-бюрократы, знающие беларуский язык, могли быстрее и более ловко обдурить беларуского крестьянина и рабочего, растерявшегося интеллигента, крепче зажать беларуский народ в железные оковы колониализма. Мол, пускай они и по-беларуски говорят, пишут и печатают – это не важно, лишь бы только смысл был общероссийский, великодержавный»*.

/* Iskry Skaryny. Praha, lipiec 1931, s. 5./

В 1926 году А. Криницкий, первый секретарь ЦК КПБ, констатировал вероятность двух путей, по которым может пойти партия в Беларуси: «либо стать безоговорочно на путь полной ассимиляции, т.е. полного приспособления, обрусения беларусского населения… Либо можно дать поддержку …белорусизации». В 1920-е годы партия избрала второй путь, и только значительно позже вернулась к первому.

Понятно, почему партия решила «разговаривать с массами на их родном языке». В 1920-е годы сила и инструменты ее воздействия на общество были ограничены и несовершенны. Беларусизация казалась партийным лидерам действенным средством, позволявшим достичь ряд важных внешне- и внутриполитических целей. Совокупность политических выгод и идеологических приоритетов и подтолкнула партийное руководство к беларусизации.

ххх

Широкомасштабную политику беларусизации провозгласили постановления ЦК КПБ и ЦИК БССР в июле 1924 года, а также резолюции трех последующих пленумов ЦК КПБ (в январе и октябре 1925, в октябре 1926 гг.). Своими направлениями она полностью соответствовала программе национального строительства, широко развернутой с 1924 года в национальных регионах СССР*.

/* С 1924 года, на основе постановлений Х и ХII съездов РКП(б), в СССР началось проведение политики «коренизации», одним из элементов которой явилась беларусизация./

Беларусизация была составной частью большевистской культурной революции, объявившей своей целью создание в СССР модернизированного общества. Как известно, большинство этносов Советской империи представляли собой доиндустриальные социумы с патриархальными отношениями и достаточно архаичной культурой неевропейского типа. Именно культурная революция должна была вывести их из этого состояния, познакомить с передовыми технологиями и идеями, довести до нужного властям уровня мобилизации. Потому культура, язык и наука сделалась в Советском Союзе сферой государственной политики.

Эта политика применительно ко всем народам Советской империи, кроме российского, получила название национально-культурного строительства. Она заключалась в ускоренном формировании «социалистической нации», другими словами – в форсированной модернизации отсталых этносов (а вовсе не в возрождения беларуского народа, как полагает Р. Платонов).

Программа национально-культурного строительства предусматривала ряд административных и культурно-просветительских мер. Подобные меры активно использовались в то время по всему СССР, были они применены и в БССР. Эти меры включали:

а) Перевод обучения на родной язык коренной национальности учащихся начальной, средней и профессионально-технической школы, а по возможности и высшей.

б) Расширение книгоиздания на национальных языках, по возможности с доведением доли национальных изданий до пропорции численности населения этой национальности; при этом в фокусе издательской политики находилась преимущественно пропагандистская литература.

в) Перевод (в большинстве случаев частичный) республиканских и местных печатных органов на язык коренной национальности.

г) Перевод повседневного общения и делопроизводства в советском и (по возможности) в партийном аппарате, в профсоюзах, местных частях Красной Армии и т.д. на язык коренной национальности; прежде всего тех отраслей, которые постоянно контактировали с местным населением либо имели массовый характер;

д) При занятии должностей отдавать предпочтение кадрам из числа лиц коренной национальности, а среди кадров других национальностей – тем, кто знает местный язык и местные условия; увеличить процент представителей коренной национальности в составе выборных органов.

е) Изучение сотрудниками партийно-советского аппарата местного языка и культуры.

Эти меры касались не только беларуского этноса, но и еврейского, чье присутствие в Беларуси было весьма заметным; обращалось внимание также на польское и даже на литовское и латышское население. С целью «втягивания» национальных меньшинств в социалистическое строительство в БССР создавались национальные советы и даже целые районы, национальные школы и культурно-просветительские заведения.

ххх

Очень важным направлением национального строительства являлось развитие языков ранее угнетенных народов. По мнению большевистских лидеров, только с разработанным и совершенным литературным языком можно было достичь экономической и политической зрелости этноса (т.е. его модернизации), превратить его в «социалистическую нацию».

Ради этого языки, не имевшие прежде литературной формы, получали ее; языки, слабо разработанные или разработанность которых не удовлетворяла большевиков (например, как оторванная от живой речи), приобретали новые направления развития. Развитие литературного языка искусственно ускорялось: он подвергался необходимой обработке в словарях, грамматиках и учебниках, допускался в те отрасли (например, в науку и технику), где раньше не употреблялся.

Одновременно власти стимулировали развитие национальной школы, театра и печати, поддерживали литературное творчество и народную самодеятельность. А это, в свою очередь, создавало новые сферы употребления национального языка. Он начинал обслуживать этнос на всей территории его распространения, поэтому важное значение приобрело правильное определение и разграничение этнической территории.

Именно такую судьбу изведал в 1920-е годы беларуский язык, которая прежде не имел допуска даже в печать и школу, не говоря уже об официальных учреждениях, долгое время вообще находился как бы «вне закона».

Главным вопросом беларусизации партия провозгласила беларуский язык. Здесь власти, действительно, столкнулись со значительной проблемой. Беларуский литературный язык не был готов к функционированию в качестве средства высокой коммуникации. Его ресурсы были недостаточно разработаны, а нормы нестабильны. К тому времени беларуский язык существовал как диалект и не имел серьезной практики использования в письменной сфере (за исключением художественной литературы), а тем более в сфере общественно значимой коммуникации.

«Беларусский язык составляется искусственно. …В школах …внедряется искусственно созданный белорусский язык. …Фактически вся учительская масса не знает белорусского языка» – так оценивал в 1923 году тогдашний беларуский язык один из партийных активистов. На это Всеволод Игнатовский отвечал:

«Это факт, что в нас … нет единого белорусского языка, и тот язык, который преподаётся, не есть ещё народный. …Верно замечено, что тот белорусский язык, о котором идёт речь, во многом искусственный, в нём мало взято из жизни. Но следует отметить, что язык литературный приближается к народному по мере пользования им массой. До сих пор белорусский язык создавался интеллигентами. …Поэтому вполне естественно различие между искусственным и народным языком, и разрыв будет преодолён тогда, когда мы все будем пользоваться белорусским языком».

Одновременно с внедрением беларуского языка в престижных сферах должна была происходить дальнейшая разработка его средств, развитие специальной терминологии, чему КПБ уделяла пристальное внимание. Резолюция январского пленума ЦК КПБ в 1925 году даже обязала «Наркомпрос и Инбелкульт срочно организовать работу по выработке популярного белорусского языка, наиболее близкого к деревне». Резолюция октябрьского пленума того же года провозглашала «вопросы развития и разработки языка», «под тем же углом зрения максимальной понятности для деревни», объектом «ближайшего внимания партии». Партия призвала «вести решительную борьбу против не преодолённого ещё до конца шовинистического взгляда на белорусский язык как на якобы выдуманный и искусственный».

Совершенствование беларуского правописания тоже сделалось одним из объектов партийного внимания, что нашло свое выражение в Академической конференции по правописанию, состоявшейся в Минске осенью 1926 года. Публикация ранее секретного доклада В. Игнатовского свидетельствует, что власти рассматривали ее в первую очередь как политико-пропагандистскую акцию, и только потом – как научное мероприятие*. Конференцию готовили (при участии органов ГПУ) весьма торопливо, как противовес к Всебеларусскому съезду, который «вражеские» организации зарубежья намеревались вскоре созвать. Из доклада Игнатовского видно, что конференция была рассчитана в основном на зарубежную аудиторию, и, как отмечает Платонов, эта цель была достигнута.

/* В беларуской науке, и официальной, и неофициальной, эту конференцию обычно подают как огромное достижение беларуской лингвистики, что далеко от реальности. Многие выступления и предложения на ней не имели никакой научной ценности, а некоторые вообще были фантастикой. Правда, ни одно научное мероприятие подобного формата в тогдашнем СССР не могло похвастать большей научностью. Задачи, которые власти потребовали решить на конференции в области правописания, звучали следующим образом: «поставить вопрос практически и упростить»./

Расширяя сферу употребления беларуского языка, власти столкнулись еще с одной сложностью. Подавляющее большинство беларуского населения было слабо знакомо со своим литературным языком. Получение образования беларусами раньше всегда происходило на чужом языке и означало ассимиляцию с чужой культурой. Потому они проявляли пиетет к более разработанным русскому или польскому языкам, а на их фоне воспринимали беларуский язык как искусственный, несовершенный, непонятный, и даже как «холопский, не дающий никаких прав».

Партийное руководство неплохо разбиралось в тогдашней языковой ситуации. Оно знало о русифицированности части беларуского населения и предполагало разъяснительной работой и наглядными примерами поощрить беларусов к использованию родного языка в престижных сферах коммуникации. Население под влиянием шовинистической идеологии поначалу встретило введение беларуского языка неприязненно, так что пришлось вести в массах разъяснительную работу о целях и задачах политики беларусизации. Но в 1926 году Криницкий отметил:

«…Крестьянин уже на практике, на опыте убедился, что белорусский язык это не есть «бесправный язык» и «мужицкий язык», с которым учиться нельзя, с которым только «детей запутать можно», а дальше никуда не пойдёшь, там крестьянин видит, что этот язык такой же равноправный, как язык русский, потому предпочитает пользоваться своим белорусским языком».

Нигилизм беларусов в отношении родного языка активно использовали противники беларусизации. Согласно Игнатовскому, они превратили «белорусский язык в жупел, которым пугают крестьян, говорящих на этом языке». Например, в 1926 году собрание крестьян одной из деревень Копыльского района постановило: «Ликвидировать белорусский язык и потребовать от власти быстрого его уничтожения».

Русскоязычное чиновничество и учительство, наиболее пропитанное шовинистической идеологией, настраивало население против беларуского языка. Другой слой, одержимый этой идеологией – духовенство – был исключен из общественной жизни, но и его влияние нельзя игнорировать. Свои взгляды шовинисты стремились выдавать за мнение всего населения БССР, либо противопоставляли «беларусификацию» пролетарскому интернационализму. Неблагоприятное отношение к беларускому языку существовало и среди еврейских рабочих, особенно в их русифицированной части.

Стойкость и распространенность шовинистической имперской идеологии среди населения БССР свидетельствовало о высокой степени русификации страны в царский период. КПБ поставила задачу преодолеть у населения презрительное отношение к беларускому языку, особо обращая внимание на реакционные взгляды бывших российских чиновников, находившихся на службе у советской власти.

ххх

Другим важным направлениям национально-культурного строительства был территориальный аспект. Для крупных или важных этносов СССР создавались союзные и автономные республики, национальные округа и районы, производилось выделение национальных единиц в границах уже существующих образований, их укрупнение или разграничение*.

/* Важность того или иного этноса определялась его стратегическим значением для советского государства: численностью и географией. Поэтому «инородцы» внутри России, даже имевшие до революции высокий уровень национального движения (например, татары) не получили статуса союзной республики. Народам, находившимся на границах с «враждебным» окружением (например, туркменам), повезло больше, хотя требования их национальных элит в то время были очень скромными./

По тогдашней партийной терминологии это называлось национально-государственным строительством. Его целью являлось объединение под руководством единой национальной администрации всей территории распространения данного этноса, если она образовывала единый экономический регион. По мнению большевиков (вполне рациональному), это ускоряло процесс складывания (развития) социалистической нации (способствовало модернизации отсталого этноса).

Именно из таких соображений исходило руководство ССРБ, требуя в первой половине 1920-х годов присоединения восточных территорий, населенных беларусами, которые в то время находились в составе РСФСР.

Еще раньше аналогичные требования выдвигали беларуские эсэры и национал-коммунисты, но тогда московское руководство игнорировало их. Только после образования СССР и установления своего действенного контроля в Беларуси оно согласилось решить вопрос об увеличении территории ССРБ в восточном направлении.

Известно, что местное большевистское руководство этих районов отрицательно отнеслось к такому присоединению, поскольку оно пресекало контакты местных функционеров с московским руководством и заставляло их проводить беларусизацию, ненавистную шовинистам.

Однако беларуское руководство выдвинуло аргументы, которые Москве было трудно оспорить: а) экономический: объединение в границах одной республики районов с одинаковым хозяйственным укладом и с тесными взаимосвязями, б) идеологический: усиление в аграрной Беларуси пролетарской базы, в) пропагандистский: стимулирование просоветского движения среди беларусов Польши.

ххх

Документы сборника убедительно свидетельствуют, что беларусизация имела черты очередной крупномасштабной кампании, которую власти сами инициировали и проводили под своим контролем.

Уже с 1921 года руководство требовало вводить беларуский язык «ударными темпами» в печать, учебные заведения и административные учреждения. «Наркомпрос решил в течение года перевести преподавание во всех школах на белорусский язык, не имея для этого ни достаточного количества педагогов, ни учебных пособий», – заявил в 1923 году один из партийных руководителей.

С 1924 года добавились директивы, планы и даже цифры беларусизации (с обязательными рапортами об их выполнения). Они подлежали проверке вышестоящими органами (проверялось даже личное использование служащими беларуского языка!) и в случая невыполнения влекли различные санкции. Правда, жертвами наказаний чаще всего становились рядовые сотрудники. С 1925 года «разделы о беларусизации… стали включаться во все сколько-нибудь значительные решения партийных и государственных органов. Без ссылок на беларусизацию не обходилась почти ни одна речь…» – пишет Платонов.

Но в 1928—29 годах напор партийного руководства в проведении беларусизации значительно ослаб, хотя по инерции кампания продолжала катиться дальше. Когда же летом 1929 года взгляды московских властей на цели и содержание национальной политики радикально изменились, то и беларусизация была свернута буквально за год.

Разумеется, и в партии, и среди населения всегда находились искренние сторонники этой кампании. Платонов в своем предисловии верно отмечает, что главными энтузиастами беларусизации стали беларуские национал-коммунисты. Известные нам материалы показывают, что беларусизация шла стремительно и неформально в тех районах и отраслях, где ею руководили именно национально сознательные администраторы. Если они уезжали, то беларуское дело теряло прежний накал и быстро превращалось в казенное мероприятие.

На этом основании некоторые современные авторы полагают, что политику беларусизации навязали большевистскому руководству местные националисты и что она проводилась едва ли не исключительно их усилиями*. Действительно, документы сборника показывают, что до 1924 года использование беларуского языка в госаппарате БССР было ограничено, в лучшем случае, системой учебных заведений. Но и туда беларуский язык, который до революции не имел легального статуса в школе, начал попадать под натиском беларуских национал-коммунистов. Их участие в проведении политики беларусизации, безусловно, было значительным. Они играли роль «группы давления» и наполняли официальное мероприятие живым содержанием.

/* Платонов, опираясь на неопубликованные документы, утверждает, будто бы КПБ ставила вопрос о расширении сферры использования беларуского языка и до 1924 г. Действительно, такой вопрос некоторые коммунисты ставили, однако требования немногочисленных беларуских национал-коммунистов не склонили бы русифицированную и пронизанную шовинизмом КПБ к беларусизации, если бы того не потребовало московское руководство./

Однако в целом беларусизация была всего лишь одним из слагаемых тогдашней партийной политики, реализовывавшейся на государственном уровне. Именно компартия выступила сначала как инициатор и проводник, а затем как душитель беларусизации**. Это вполне понятно, поскольку партия большевиков была единственной политической организацией советского народа и, соответственно, единственным организатором всех его побед и поражений.

/** Платонов считает инициатором беларусизации одну лишь компартию Беларуси, но с этим нельзя согласиться. Хотя она была монопольным руководителем БССР, но самостоятельной и независимой партией не являлась. В идеологических и кадровых вопросах она полностью подчинялась РКП/ВКП(б), считавшей КПБ своей региональной организацией, постоянно менявшей ее руководство и указывавшей направления идеологических и политических акций. Политика беларусизации тоже началась (и закончилась) с подачи московского руководства./

В целом, беларусизацию вели не национально сознательные активисты, а сотрудники государственного аппарата и в основном – директивными, приказными методами. Иначе и быть не могло в тоталитарном государстве. Как и в любой другой советской кампании, в ней преобладали казёнщина и формализм*. Власти и сами признавали ошибки и недостатки в ее проведении, поверхностность и хаотичность своих мер, злоупотребление методами администрирования и командования, парадный и показной характер отчетов.

/* Советский управленческий аппарат в 20—30-е годы отличался профессиональной некомпетентностью. Кроме того, в конкретном случае беларусизации «центр» ставил нереальные и противоречивые задачи, которые «места» просто не в состоянии были выполнить./

Поэтому надо осторожно относиться к тогдашним показателям беларусизации – советская бюрократия умела рапортовать о безусловном выполнении центральных директив. Так, в 1926 году Криницкий констатировал, что «государственный аппарат говорит до сих пор в /беларуских/ округах с крестьянином только по-русски, только по-русски выходит печать». Принуждаемые к использованию беларуского языка, чиновники даже в 1929 году знали его весьма поверхностно, а если и употребляли, то либо как нескладную мешанину из русских и беларуских слов, «либо все слова и построения речи имели у них российский вид с некоторым оттенком белорусизма».

Недостаточная разработанность беларуского языка вызывала затруднения и у русскоязычных ученых БССР. Например, вот что говорил по этму поводу в 1927 году преподаватель из Горок:

«Белорусский язык в отрасли наших знаний, в отрасли нашей науки недостаточно разработан, недостаточно развит. Работа на белорусском языке представляет большую трудность… Насколько положение научных работников, работающих за пределами Белоруссии, отличается в этом отношении, я недавно ощутил на себе, когда попал в Саратов, где должен был читать лекции. Мне, работающему уже несколько лет в Белоруссии, казалось необычным, что люди совершенно свободно разговаривают, что у их нет этих трудностей, нет этой постоянной мысли о том, как быть с языком».

Несомненно, большинство сотрудников государственного аппарата воспринимало беларусизацию даже во времена ее апогея как очередную кампанию, достаточно непоследовательную по методам и не совсем понятную по своим целям, как и все другие советские акции. По мнению властей, в государственном аппарате беларусизацию следовало проводить принудительно, поскольку «основные кадры наших /аппаратных/ работников прошли русификатарскую царскую школу, через нее приобщились к культуре и тем самым оторвались от широких белорусских масс». Но довольно резкие меры (вообще свойственные большевистской политике), применявшиеся в отношении аппарата (преимущественно к рядовым его работникам), не способствовали росту симпатий к беларускому языку и вызывали требования о замедлении беларусизации.

ххх

Значительная часть большевистского руководства сама была пропитана великодержавной идеологией. Но, независимо от своих симпатий и антипатий, высшее партийное руководство понимало опасность пропаганды российского шовинизма в национальных окраинах в 1920-е годы, когда позиции советской власти оставались непрочными. Однако при этом большевики не желали собственными руками выращивать там и национализм, который пробуждал сепаратизм, способный разрушить Советскую империю (как в итоге и произошло).

Потому с самого начала беларусизации партийное руководство призывало коммунистов бороться сразу в двух направлениях: на одном – преодолевать сопротивление национальной политике партии, а на другом – давать отпор разным «уклонам». Партия отмечала опасность не только беларуского и еврейского национализма, но и российского тоже; беларускому национализму в этой критике уделялось столько же внимания, сколько и другим национализмам.

Кампания беларусизации пробудила сознательность населения и активизировала надежды беларуской интеллигенции на то, что «белорусизация это есть уступка этой, мелкобуржуазной по существу, части белорусской интеллигенции». Разумеется, партия не могла мириться с такими настроениями и повела борьбу с беларуским национализмом, который уже в середине 1920-х годов получил на партийном жаргоне ярлык национал-демократизма.

Вначале эта борьба имела мягкие формы, ограничивалась «одергиванием» коммунистов-беларусов в тех случаях, где бдительным церберам большевизма виделся «уклон». Но где-то с конца 1928 года партийные круги начали переходить к травле отдельных беларуских националистов из числа молодых писателей. Тогда же началась и «разработка» беларуского национал-демократизма в печати. Благодаря снисходительности высшего руководства отдельные партийцы безнаказанно устраивали публичные обструкции беларускому языку.

Летом 1929 года из Москвы приехала партийная комиссия В.П. Затонского, которая резко раскритиковала партийное и советское руководство БССР за «сползание на позиции национал-демократизма». «Белорусский шовинизм» и национал-демократизм официально провозгласили «главной опасностью». Партия основной натиск своей критики перенесла на беларуский (и украинский) национализм, тогда как российский шовинизм все больше и больше становился только дежурной темой.

Хотя формально политика беларусизации не была свернута, это была «уже другая беларусизация», которая «стала ускоренно перерастать в свою противоположность» (Р. Платонов). С 1930 года началась массовая кампания по борьбе с нацдемами, в БССР в течение пяти лет нагнеталась антинационалистическая истерия, которая приобрела антибеларуский и шовинистический характер. В 1930—31 годы наиболее активные национал-коммунисты и деятели культуры БССР были обвинены в «нацдемовщине» и репрессированы. Наконец, в 1933 году беларуский литературный язык подвергся радикальной реформе, насильно приблизившей его к русскому языку.

Большевистской власти уже был ненужен «захват» крестьянских масс через беларусизацию государственного аппарата, и она легко отказалась от этой политики. Она нашла другое, более действенное и радикальное средство господства над деревней – коллективизацию.

Громкое свертывание беларусизации было вызвано изменениями в официальной идеологии. В аппарате Сталина все более укреплялась идея мощи советского государства (и государства вообще), которую впредь следовало цементировать русской культурой и русским языком. Власти с ужасом увидели, что политика коренизации провоцирует в национальных окраинах СССР рост национализма, угрожающего сепаратизмом. В условиях усиления командно-административной системы, складывания предельно централизированной бюрократии, такая тенденция выглядели чрезвычайно опасными. Потому на нацдемов и обрушилась в 1929—31 годы волна жестоких репрессий.

События тех лет надо рассматривать как борьбу российского (имперского) коммунизма с беларуским (украинским и пр.) национал-коммунизмом, борьбу центральной власти против сепаратизма национальных окраин, за централизацию государства.

ххх

Но, несмотря на сравнительно короткий период, беларусизация отыграла исключительно важную роль в развитии беларуского языка и культуры, пробуждения национального сознания в широких кругах населения. Впервые в истории Беларуси государство активизировало свои средства и возможности «для приостановки процесса дальнейшего обрусения беларуской нации». И хотя политика беларусизации определялась исключительно задачами модернизации национальной периферии СССР, экономически и культурно отсталой, объективно она способствовала национальному возрождению беларусов.

Беларуский язык впервые получил поддержку государства, приложившего значительные усилия к разработке его ресурсов и расширению сферы употребления. Достижения в этом аспекте становятся очевидными по сравнению с другими языками, обладавшими статусом, близким к беларускому. Так, историк М.Н. Покровский в 1928 году привел пример Норвегии, долгое время находившейся под датским господством. Там в качестве литературного языка сохранился датский, а норвежский (основанный на местных диалектах) практически не получил распространения в высших сферах коммуникации.

Даже в 1930-е годы, когда беларусизацию уже свернули, власти были вынуждены поддерживать определенное употребление беларуского языка (правда, не столь широкое, как планировалось в 20-е годы) – от науки и искусства до публичных выступлений и делопроизводства. Фактически, в 1930 году прекратилась только кампания по беларусизации, тогда как многие ее достижения сохранились.

Презрительное отношение к беларусам, беларускому языку или культуре уже не могло популяризироваться даже во времена борьбы с нацдемами – это пахло дискредитацией большевистской национальной политики и могло навлечь репрессии. Впервые за несколько веков этническая самобытность беларусов, автономность их языка, ценность их культуры не брались государством под сомнение и даже получили с его стороны определенную санкцию на сохранение и развитие. После репрессий 1930—31 годов остались беларуские школы и народная самодеятельность, беларуская литература и театр, газеты, журналы, радио. Частично сохранилась и беларуская интеллигенция (разумеется, в сервильном состоянии) и беларуские культурные заведения (которые должны были воспитывать население в том духе, который определяли власти).

Сохранились и территориальные приобретения беларусизации. БССР уже нельзя было упразднить или сократить, она стала важной составной частью Советской империи, а в случае иностранной агрессии могла прикрыть собой области центральной России. По мнению московского руководства, беларусизация вместе с укрупнением республики подняла потенциал беларусов в достаточной мере для того, чтобы создать из них надежный заслон на пути возможной агрессии. Теперь беларусы должны были бороться с агрессором не только по принуждению Москвы, но и ради защиты своего национального государства.

Коротко об авторе

Игорь Климов – кандидат филологических наук, доцент Беларуского университета культуры и искусств.

Игорь Климов, /* По материалам статьи в журнале «Беларускі гістарычны агляд”, том 8, сшыткі 1—2 (2001), перевод и редакция А.Е. Тараса./, альманах «Деды»

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *