Інстытут беларускай гісторыі і культуры

АТАМАН ГРАЧ (В тени «Зелёного дуба»)

Звонок из Екатеринбурга в апреле 2008 года подарил радость неожиданного открытия. Человек из России назвался Юрием Каюковым. Он интересовался историей событий, героем которых был его дед, Владимир Францевич Ксеневич-Грач. В результате из фрагментов, известных каждому из нас порознь, удалось сложить более или менее полную картину жизни атамана.

Свою часть его истории я добыла давно, в свободные 1990-е годы. В спецхранилище КГБ Республики Беларусь мне посчастливилось тогда ознакомиться с уголовным делом по обвинению В.Ф. Ксеневича-Грача, руководителя Главного штаба партизанских отрядов партии «Зелёного дуба»*. Эту первую часть сложили в Минске беларуские чекисты.

/* Беларуская крестьянская партия Зелёного дуба существовала в 1919—1930 гг. и руководила антибольшевистским крестьянским движением. Она была создана по инициативе Беларуской воинской комиссии и Беларуского политического комитета в Варшаве. – Прим. ред./

Господин Каюков прислал мне копию следственного дела № 10 613 по обвинению Ксеневича В.Ф. по статье 58-6 УК РСФСР. Оно стало результатом ударной работы сотрудников Балейского районного отдела УНКВД по Читинской области. Таким образом, не прошло и десяти лет, как нашелся источник, запечатлевший финальную часть жизни моего героя.

Материалы из труднодоступного для исследователей архива – протоколы допросов, показания, написанные собственноручно, агентурные донесения, переписка заинтересованных лиц, фотоснимки – датируются 1922—1925 годами. Беларуское дело завели 12 июня 1925 года и за две недели подготовили к суду. Но в нем собраны материалы только об «антисоветской террористической деятельности» Грача с момента его вступления в «Беларускую крестьянскую партию «Зелёный дуб» (осень 1920 г.) и до перехода в советскую Беларусь в октябре 1924 года. Читинские материалы датируются 25 января 1938 – 4 июля 1939 года.

Оба дела завершились приговором к высшей мере наказания. Однако в 1925 году подсудимому удалось ее избежать, заплатив дорогую цену за помилование.

Источников, как видим, немного, потому что деятельность Ксеневича-Грача была законспирирована. Этот момент подчеркиваю специально для любителей «чистоты жанра», неспособных к объективной благожелательной критике.

Уместно также подчеркнуть своеобразие архивных источников такого рода. Надо помнить, что документы следствия появлялись на свет в условиях обоюдной неискренности. Истина была не нужна обеим сторонам. У следователя были одни цели, у подследственного – другие. Документ, который называется уголовным делом с соответствующим номером, пишется в соавторстве. В данном случае это совместное произведение зелёнодубца Грача и следователя ГПУ Африкана Петрова.

В истории «Зелёного дуба» сей чекист сыграл не последнюю роль, поэтому надо уделить ему несколько строк. Уполномоченный ОГПУ ССРБ Петров вел почти все дела зелёнодубцев. Грач среди них не первый. В 1921—1922 годы Петров «работал» с несколькими атаманами. В деле одного из их, Владимира Гаркавенко, сохранилась жалоба на следователя в высшие инстанции:

«Он, Петров, уже с утра не может без ненависти смотреть на подследственных и их родственников, страдая от желания опохмелиться»…

Гаркавенко указал в жалобе на необъективность, предвзятость и жестокость Петрова. Междутем, в литературных произведениях недавнего прошлого было принято изображать чекистов людьми «с холодной головой и чистыми руками», а их жертв – подлыми изменниками, кровавыми выродками и одновременно – жалкими трусами. Таковы, например, очерки Ильи Борисова «о подрывной деятельности антисоветской националистической организации «Зелёный дуб». У него Петров – интеллигентный и сдержанный, Генкин (которому передали дело Грача) – несколько импульсивный, зато умный, прочие чекисты – само моральное совершенство*.

/* См.: I. Барысаў. Крах «Зялёнага дуба» /Газета «Звязда» от 15 марта 1991 г./

За процессом потрошения «известной птицы» наблюдал заместитель полномочного представителя ОГПУ по Белорусском у военному округу Иосиф Опанский. Борисов пишет о нем, как о человеке, обладающем «большим жизненным опытом», хотя ему было тогда 27 лет, на три года меньше, чем Грачу.

В результате трудных диалогов Владимира Францевича с «интеллигентным» Петровым, настойчивой обработки души и особенно тела подследственного «импульсивным» Генкиным, «ценных указаний» Опанского родился своеобразный очерк жизни, свидетельство сложной судьбы человека, провалившегося вместе со всем обществом в великий социальный разлом.

Из биографии

Владимир Францевич Ксеневич родился в июне 1894 года в деревне Альбертин, недалеко от Слонима, в дворянской семье. Отец, Франц Людвигович Ксеневич был подполковник, служил в 118-м Шуйском полку царской армии. Позже он служил в польской армии. Грач в своих показаниях сообщил, что отец в 1924 году занимал должность коменданта города Слонима. Точных сведений о матери нет. Можно предположить, что она из дома Борисевичей, ибо родного дядю Владимира со стороны матери звали Константин Константинович Борисевич. Племянник иногда навещал его в имении Каменское возле Екатеринослава (ныне Днепропетровск).

Долгое время в деревне Малые Городятичи жил второй дядя, брат отца Иосиф Ксеневич. Именно у него нашли приют жена и дети атамана во время его боевых рейдов. На допросе 17 июня 1938 года Владимир Францевич в ответ на требование следователя перечислить родственников назвал сестру Евгению Францевну Венгржиновскую (по мужу), в то время она жила возле Лунинца. Фамилий двоюродных братьев и сестер, которых было много в Западной Беларуси и на советской стороне, он не помнил.

Владимир закончил кадетский корпус в Варшаве, а в 1914 году Николаевское армейское училище в Петербурге. Вскоре после выпуска из училища его направили на германский фронт. Уже на фронте Ксеневич приобрел специальность сапера. Октябрь 1917 года застал его в Румыниии, в штурмовом батальоне VI-й армии.

Несмотря на войну, в 1915 году женился – в очень молодом возрасте. У него родились две дочери – Елизавета (в 1916) и Елена (в 1919). Жена Ксения Максимовна , мать его детей, осталась в тени своего неординарного мужа, о ней сведений мало. Большинство из них содержатся в протоколе, составленном 25 января 1939 года начальником Балейского районного отдела УНКВД сержантом госбезопасности Черемисиным. Супруга проходила как единственный свидетель по делу Владимира.

Она родилась в 1889 году в Петербургской губернии. Знакомство молодых людей, скорее всего, произошло в северной столице России, где учился молодой шляхтич с Гродненщины. В первый свой отпуск с фронта Владимир направился в Москву, куда переехала любимая. Там обвенчались. Медовый месяц длился 15 дней, в военное время – редкая удача. Затем молодой муж поспешил к месту службы, в 4-й корпус под Варшаву.

Следующий раз судьба свела их в начале 1918 года в Рязани, где капитан Ксеневич нашел жену и дочь. Здесь они задержались на полгода. Дождавшись лета, двинулись на родину под видом беженцев. Их гостеприимно принял дядя Иосиф. Как рассказала Ксения Максимовна следователю, уже в сентябре муж в поисках работы уехал к родственникам матери в Екатеринославскую губерню и исчез на шесть лет. После его отъезда родилась вторая дочь.

В 1921-м Ксения неожиданно получила от мужа письмо из Вильни. Он писал, что ходатайствует перед польским правительством о разрешении объединиться с семьей, и советовал ей обратиться к польскому консулу в Минске. Из материалов следует, что в деле атамана было 15 писем к жене. Сохранилось только одно. Остальные отобрали во время следствия, а потом просто выбросили. Обращаясь к супруге, полевой командир писал:

«Мой милый славный друг, дорогая Киса. Почему от тебя так долго нет ответа? Чем это можно объяснить? Документы уже в Минске. Всё, что от меня зависело, я сделал… Не подумай, дорогая, что я не хочу вас видеть, всё, что я делаю, я делаю для нашего совместного счастья. Ждали так долго, подождем еще немного. До вашего приезда я постараюсь лучше устроиться, чтобы вы не имели забот ни с чем. Пиши чаще, моя радость, всегда жду твоего письма… Целую тебя и деток. Не забывайте меня в молитвах… Пусть бережет вас всевышний… Твой Вовик”.

Обычное письмо заботливого отца и любящего мужа…

На пути к Беларуси

С окончанием мировой войны и развалом царской армии среди молодых военнослужащих беларуского происхождения вызревали «незалежницкие» амбиции. В этом смысле наш герой типичный продукт революционной эпохи. Он возвращался домой с румынского фронта. Как известно, именно там судьба и обстоятельства собрали много беларусов-военнослужащих, и большинство из них начало патриотическую нациотворческую деятельность именно в окопах. Национальное самосознание привело к желанию политического самоопределения, а это диктовало необходимость участия в борьбе за свое Отечество.

Ксеневич мог вступить в Красную армию. В Рязани он работал в губернском военкомате, но на службу большевикам не польстился, остался гражданским чиновником. С приходом армии Деникина в Екатеринослав летом 1918-го (именно в то время Ксеневич нашел здесь работу) его мобилизовали, и до разгрома генерала он служил адъютантом коменданта города.

В Каменском, под Екатеринославом, жило много поляков. После поражения белых для организации их возвращения на родину приехал представитель польского консульства. Он обеспечил беженцев удостоверениями на право возвращения домой. Получил документы и Ксеневич. Польским эшелоном через Румынию он вернулся в Беларусь.

В оккупированном поляками Минске бывший деникинец узнал о начале формирования беларуской национальной армии и деятельности Беларуской воинской комиссии, комплектовавшей офицерский резерв.

«Я, как беларус, из чисто националистических чувств добровольно вступил в БВК» – объяснил Ксеневич следователю ГПУ мотивацию своего выбора.

Но уже через месяц свежеиспеченный беларуский офицер понял, что это «пустое дело». Патронаж Польского генерального штаба, по его мнению, гарантировал безрезультатность проекта. На полтора месяца Ксеневич задержался в саперной роте № 219 польской армии. Вполне мог остаться служить в Войске Польском, где было много бывших царских офицеров. Но, наблюдая за грабежами беларуского населения польскими военнослужащими, он ощутил себя обиженным беларусом. Особенно подействовал на него случай, когда знакомый польский офицер наказал голодного солдата за попытку поймать курицу у крестьянина-поляка. Брать можно только у беларусов – объяснил начальник. Именно этот инцидент побудил его оставить польскую армию, несмотря на то, что там служил отец, сказал Грач на судебном процессе в Минске.

Не обращая внимание на недоброжелательное настроение аудитории, он эмоционально вспоминал, что открытие своей принадлежности к беларускому народу поразило его ум в юношестве. Читая беларуский календарь, молодой шляхтич вдруг ощутил, что это его язык, его земля и страна. Однако толпа, ломившаяся на суд в минский Дом культуры июньским днем 1924 года, не разделяла пафос «польского шпиона».

«Когда я учился в Варшаве, меня принимали за русского, в Рязани сотрудники считали поляком, но ни тем, ни другим я не был”, — очертил свой беларуский патриотизм Грач.

Он надеялся, что преданость беларуской идее спасет его. Национальная риторика, которую именно тогда стали использовать власти, наличие на вершине политической пирамиды советской Беларуси национал-коммунистов дезориентировало многих. Председатель ЦИК и Совнаркома ССРБ Александр Червяков, член ЦК КПБ и ЦИК ССРБ, нарком просвещения Всеволод Игнатовский по ту стороны границы слыли порядочными людьми. Им верили, к ним шли.

Грач открыто заявлял: «Я — националист-беларус». Зелёнодубец атаман Михаил Крук, перешедший к большевикам за два года до Ксеневича, который старался всех бывших соратников выставить в ГПУ «панскими прислужниками», и то отметил, что Грач «не выносит ничего польского, мечтает о независимой Беларуси». Но Владимир Францевич ошибся в расчетах на союзников-единомышленников среди беларуских большевиков. Они сами уже стояли в очереди на уничтожение – после таких, как он.

С весны 1919 по осень 1924 года Грач боролся с большевиками. Их власть на родной земле он считал случайным явлением, враждебной крестьянской сути беларусов. Горячо желал улучшить жизнь простых людей. «Меня всегда тянуло к моему темному народу», – писал он в своих показаниях. Стоит отметить, что путь выхода из тьмы и упадка боевой атаман видел не в вооруженной борьбе. Он считал, что «школа и только школа на родном языке спасет нацию».

Именно национальная патриотическая позиция привела Ксеневича сначала в Гусарский полк генерала Станислава Булак-Балаховича, потом на бронепоезд «Балаховец», который формировался в Лунинце, а затем в партию «Зелёный дуб». Как он сам отметил, привлекла ее характеристика – «крестьянская».

Взгляды Ксеневича продолжали меняться и позже. В гродненской тюрьме, где он в 1922 году отсидел 5 месяцев, изучал Евангелие. В мае 1923 года принял крещение от Луки Дзекуть-Малея (1888—1955), известного беларуского пастыря Евангельской церкви христиан-баптистов, который родился, кстати говоря, на Слонимщине и учился в родном городе Ксеневича. Будущий духовный наставник был на шесть лет старше Владимира, но, вероятно, они познакомились еще в юности. В том же году Дзекуть-Малей развернул работу в Бресте. Верующие нашли помещение для собраний – подвал под одним из отелей (теперь это улица Советская, 13) и открыли там культурно-просветительскую организацию «Беларуская хатка».

Горячий поборник национального и духовного возрождения беларуского народа, Дзекуть-Малей сильно повлиял на сознание бывшего боевого офицера. «Старший Адамович шутя стал называть меня святым, – вспоминал недавнее прошлое подследственный. – Я бросил курить, выпивать».

Дальнейшие духовные поиски, желание служить Богу и людям привели Ксеневича в Варшавскую библейскую школу, где он учился, а одновременно вел хозяйство и преподавал арифметику (ольшинство слушателей школы были малограмотные люди). Ксеневич принимал участие в ряде съездов баптистов.

Какие обстоятельства остановили его на этом пути духовного поиска, неизвестно, но, как он сам засвидетельствовал, в баптизме удовлетворения не нашел. В анкетах писал о вероисповедании: «евангелист».

Начальник главного штаба

Крестьянскую партию «Зелёный дуб» замыслили и создали известные деятели беларуского антибольшевистского движения – отец и сын Адамовичи: Вячеслав Антонович (1864—1939) и Вячеслав Вячеславович (псевдоним «Дергач»)*. Адамович-младший утверждал, что «Зелёный дуб» возник еще в 1910 году как общественная культурническая организация.

/* Годы жизни и детали биографии В.В. Адамовича не установлены. – Прим. ред./

Литературные произведения атамана Дергача, напечатанные в тогдашних беларуских изданиях («Звон», «Беларусь») – своеобразные дневники боевых рейдов, повествуют о действиях партизанского отряда «ЗД» в 1919 году. Оформление партии, на мой взгляд, произошло в конце ноября 1920 года, одновременно с организацией Главного штаба во главе с В.Ф. Ксеневичем.

Знакомство Ксеневича и Адамовича-Дергача произошло раньше, во время службы в Минске в резерве БВК. Второй раз они встретились уже в Лунинце. После разоружения бронепоезда «Балаховец» Ксеневич был свободен от дел. В разговоре с Дергачом он выразил желание работать на пользу Отечества. Атаман предложил ему вступить в Беларускую крестьянскую партию «Зелёный дуб» и принять участие в разработке программы партии и формировании Главного штаба.

Первым партийным поручением Ксеневича (с этого времени Грача) стало установление связи с Беларуским политическим комитетом, который в тот момент находился при штабе генерала Булак-Балаховича в Мозыре, выдавая себя за правительство Беларуского государства. Но пока Грач добрался до места, войска «крестьянского батьки» начали отступление на польскую территорию. Из показаний Грача следует, что неудача акции Булак-Балаховича ускорила организационное оформление «Зелёного дуба».

Главный штаб должен был координировать деятельность партизанских отрядов на территории советской Беларуси, а также играть роль посредника между Польским генеральным штабом и другими союзниками (беларускими политическими организациями, «Народным союзом защиты родины и свободы» Бориса Савинкова, группировками монархистов).

В руководство партии и в состав штаба в основном вошли представители разночинной интеллигенции. Обязанности первого адъютанта исполнял студент Николай Кривошеин (псевдоним Корч), второго адъютанта – бывший семинарист Янка Пешка (псевдоним Густолес). Идеологом и теоретиком был писатель Антон Левицкий (псевдоним Ядвигин Ш.). Вопросами обеспечения зелёнодубских отрядов занимался полковник Владимир Жуковский, бывший балаховский офицер, а до того – учитель. Появилось информационное бюро, куда вошли семинаристы Янка Струковский, Михаил Басевич, Янка Лембович*.

/* Архив КГБ. Уголовное дело «Народнога союза защиты родины и свободы» и «Зелёного дуба». 1921./

Главный штаб сначала находился в Лунинце. Здесь отряды комплектовались, вооружались, отсюда направлялись для боевых действий на территорию советской Беларуси. В поместье Бор, возле деревни Большие Чучевичи, в разное время на отдых и перевооружение приходили отряды полковников В. Жуковского и А. Косинского, братьев капитанов Мефодия и Ивана Короткевичей, капитана Владислава Козловского, поручиков Ющенко, Красовского, Лебедева, Терентьева, поручика Тимофея Хведощени (он же Вишневский, Кулевский), братьев Брановицких.

О том, как создавался в Лунинце новый центр сопротивления большевикам, написал в своих показаниях 1939 году узник внутренней тюрьмы НКВД Янка Пешка (Густолес). В 1920 году он учился на курсах учителей в Слуцке. Когда слуцкие повстанцы потерпели поражение и начали отступать на польскую сторону, Янка с друзьями-семинаристами присоединился к ним. Это были Михаил Басевич, Сергей Бусел, Янка Лембович иЯнка Струковский. Молодые люди знала, что на Полесье создаются беларуские воинские части, которые поддерживает польское правительство. Они были готовы продолжать борьбу с большевиками.

Пешка указал вехи своего пути к Лунинцу: Слуцк – Семежево – Вызна – Ленино – Давид-Городок. В Давид-Городке случаков и присоединившихся к ним балаховцев разоружили поляки. Там же перед ними выступил с речью Арсен Павлюкевичю. Он сказал: «отвоюем Беларусь, освободим ее и от поляков, и от большевиков». Затем Павел Алексюк добавил, что хотя слуцкое войско разоружено, борьбу против красных в Беларуси надо продолжать, и что поляки помогут. После этого все разоруженные части направились в Лунинец.

Деятельность Главного штаба контролировал Адамович-старший. Как вспоминал Грач, он помогал оформлять партийные документы, изготовлять печати. С ним решали вопросы о составе штаба, его функциях. Многие из членов Беларуского Политического Комитета (БПК) были «зелёнодубцами», и наоборот. Так, атаман Дергач был членом БПК, его адъютант Густолес являлся одновременно секретарем канцелярии БПК и Главного штаба. Фактически, «Зелёный дуб» был вооруженной силой БПК (какое же правительство без армии?).

Главный штаб контролировал почти все стороны боевой и организационной деятельности партии «Зелёный дуб». Он имел четыре отдела: оперативный, агентурный, пропагандистский и дипломатический. Оперативной работой руководил полковник Таалат-Кепш.

Штаб обеспечивал зелёнодубцев личными документами, пропусками, «литерами» (удостоверениями) на проезд, печатал бланки, инструкции, обращения к членам партии и населению, вел переговоры с политическими и военными деятелями Польши, Франции, бывшей царской России. Много сил и времени занимало добывание ресурсов для существования и боевой деятельности организации.

Но главные усилия штаба были направлены на координацию действий партизанских отрядов. В течение всего 1921 года Главный штаб определял очередность и районы боевых акций, обеспечивал отряды оружием, боеприпасами, продовольствием, снаряжением, деньгами. Обычно каждый атаман имел свой оперативный район. Дергач (он же Грозный, Иван Бурилка, Вячеслав Косинский) предпочитал Мозырщину, М. Жилинский и Г. Конопацкий – Игуменщину, хорошо известную им по старой службе. Вдовин, Живица, Мацели – родную Случчину, братья Короткевичи – Бобруйский уезд, свою «малую родину».

По донесениям разведки Западного фронта, в сентябре 1921 года полковник Грач руководил группой партизанских отрядов, действовавших на Минщине под командованием атаманов Богалевича, Кучинского, Лещенко, Маховченко, Тышкевича, Янушкевича, поручиков Демеша и Полянского, капитана Будкарского.

Агентура информировала, что отряды хорошо вооружены, имеют пулеметы и взрывчатку. Обращали внимание на хорошую подготовку и надежность личного состава, особенно офицерского.

Грач специализировался на разведывательных операциях. Ходил на советскую сторону один или во главе небольших групп (до девяти человек). Обычная экипировка – револьверы, ручные гранаты. Главной целью таких вылазок являлось выяснение ситуации в районах планируемых боевых акций, сбор информации о настроениях местного населения. Одновременно руководитель штаба инспектировал партизанские отряды, передавал полевым командирам инструкции руководства. Чаще всего он переходил границу в районе деревни Морочь.

Нередко Грачу приходилось вести переговоры с командирами других вооруженных группировок. Так, после ухудшения отношений с поляками, атаман Дергач искал пути взаимодействия с атаманом Сергеем Разумовичем (Хмарой). Он хотел предпринять вместе с ним акции против польских воинских частей. Но польская политическая полиция раскрыла этот заговор. Начались аресты партизан. Взяли и Ксеневича. Он прошекл через тюрьмы Бреста, Варшавы, Белостока. В Белостоке сидел с арестованными партизанами атамана Черта, союзника Хмары. Во время допросов их жестоко избивали. Наконец зелёнодубца перевели в Гродненскую тюрьму. Здесь соседями по камере были коммунисты из Слуцка братья Карасики и братья Барановские. У Грача, таким образом, была возможность выбора между Евангелием и Коммунистическим манифестом.

«Перелет»

Осенью 1924 года жизнь Ксеневича кардинально изменилась. Он перешел на советскую сторону. Его первое уголовное дело начинается с сообщения, что в ночь с 7 на 8 октября в деревне Веремейки на 2-ю заставу 12-го Заславского пограничного отряда явился какой-то Палешанин Владимир Францевич. При нем было удостоверение на имя Грача, начальника Главного штаба партизанских отрядов «Зелёного дуба». Он решительно требовал обеспечить встречу с председателем Центрального исполнительного комитета ССРБ товарищем Червяковым и наркомом просвещения товарищем Игнатовским. С названными деятелями повидаться ему не довелось, но наркома Игнатовского пригласили в ГПУ дать объяснения по поводу столь странного заявления перебежчика.

В первом заявлении Грач сообщил, что он офицер и сын кадрового офицера. Учеба в военных училищах, отметил он, оторвала его от реальной жизни, что и привело к ошибочному политическому выбору. Но последние события, изменения в жизни по обеим сторонам границы, заставили пересмотреть отношение к советской власти. От себя лично и от имени организации «Зеленый Дуб» он обращается с предложением о сотрудничестве. Он заверяет потенциальных советских сообщников в желании «быть полезными своему народу… мы готовы на всё: перейти границу и работать в советской Беларуси, продолжать работу в Польше… Партия готова подготовить восстание».

Оптимистический тон этого обращения дает основания думать, что руководитель Главного штаба боевиков надеялся на хороший прием. Грач пояснил, что «не знает, по какому поводу коммунист Игнатовский предложил им переговоры… но они рассчитывают на общее недовольство крестьянства, на популярность атамана Дергача и помощь советского правительства».

Deja vue. Двумя годами раньше, 30 августа 1922 года, на советский пограничный пост пожаловал атаман Крук с женой и ребенком. Нарушитель государственной границы потребовал встречи с председателем ГПУ Беларуси Яном Ольским-Куликовским, который его якобы ждал. Крук утверждал, что его переход подготовлен заинтересованными службами.

Еще в начале того года Крука неоднократно видели у дверей советской миссии в Варшаве. Из секретной справки ГПУ в деле Крука следует, что предложения об услугах и сотрудничестве в то время просто сыпались от боевиков «Зелёного дуба». Так, в марте заграничный отдел ГПУ (разведка) получил официальное письмо на бланке Крестьянской партии за подписями председателя Дергача и членов штаба, в том числе Грача. Авторы обращения говорили об изменениях в политической ориентации своей организации и предлагали вместе «бороться против панского ига в беларуских уездах на польской стороне». В ответ чекисты затребовали прислать представителя «ЗД» для конкретного разговора и даже гарантировали ему неприкосновенность.

Боевики молчали до лета. В июльском послании атаманы попросили ГПУ направить своего человека в Вильню «для оказания материальной и духовной помощи». С помощью не спешили, и переписка приостановилась. Однако 28 августа в Минске получили телеграмму начальника секретного оперативного управления ГПУ, в которой сообщалось: «днями прибудет представитель Партизанской организации «ЗД» Крук с несколькими атаманами для переговоров на предмет перенесения штаба «ЗД» в Советскую Белоруссию».

Из Москвы приказали «никаких соглашений с ними не заключать, узнать о деятельности организации, численности людей, пунктах переправ через границу».

Тесные связи «Зеленого дуба» с двуйкой» – 2-м (разведывательным) отделом Польского генерального штаба (ПГШ) не были секретом, поэтому «щедрые» предложения партизан настораживали. Вслед пришло донесение из посольства в Варшаве о намерениях Крука, с рекомендацией «широко его использовать». Особой выгоды ГПУ в лице перебежчика не получило, хотя он старательно выписывал отрицательные характеристики своим соратникам и раскрыл основные этапы своего жизненного пути. Разочарованный следователь отметил, что подследственный оставил «впечатление проходимца, авантюриста и человека без всякой общественной ценности».

Биографию Крук имел феерическую. Русский, он родился в 1892 году в Казани в семьи надворного советника, закончил лесной институт. Служил у белых, у красных, в польской полиции, во 2-м отделе Польского генштаба (в разведке). Его настоящее имя и фамилию – Ведюков Константин Аполлонович – не знала даже жена. Именем Вадим Холодный подписывал свои опусы в газете «Новое утро». Под этим же псевдонимом выступал в театре.

 Этого типа привел в «ЗД» Антоний Косинский, фигура тоже очень темная (только фамилий использовал не менее пяти). Под именем Иван Коршун он играл роль посредника между Махно и советской миссией в Варшаве. Сценарий был похож на зелёнодубский. Махновцы в случае советской поддержки обещали организовать антипольское восстание в Галиции. Кстати говоря, Махно и «Дергач» (Адамович) в одно и то же время были интернированы поляками в лагере Стржалково.

Безусловно, партизанам требовались вожаки определенного психологического склада, поэтому к ним шли люди с авантюрной жилкой. Атаманщина была и средством самосохранения, и вариантом самоорганизации определенных групп населения по обеим сторонам границы. «Полевые командиры» в то время почти полностью утратили материальные стимулы поддерживать польскую власть и ощутили себя достаточно самостоятельной политической силой. Отсюда попытки торговли с разными, даже антагонистическими политическими сторонами.

Самым большим разочарованием минских чекистов в деле Крука стало выяснение того обстоятельства, что никаких полномочий от руководства «Зелёного дуба» он не имел. Грачу было известно, что Крука расстреляли 5 мая 1923 года в минской тюрьме вместе с атаманом Самусевичем (фамилия настоящая). Но, несмотря на это, он пошел по тому же пути.

Советская контрразведка попыталась поддержать игру. Через несколько дней к Дергачу направился курьер с письмом от Грача:

«В Минске был принят, переговоры вел согласно с заданием, а для окончательных переговоров просит /Грач – Авт./ прибыть самого Дзергача, а в случае, если ему не удастся, прислать надежного человека…»

В доказательство серьезности своих намерений игроки из Вильни должны были представить документы о связях «Зеленого дуба» с польской разведкой. Кроме того, чекисты (играть так играть) нахально затребовали информацию о Булак-Балаховиче и о виленской экспозитуре /2-го отдела ПГШ/. Курьер вернулся в Минск через шесть дней без нужных материалов, но с письмом Грачу от Дергача:

«Дорогой Грачок! Письмо твое получил, все, что ты пишешь, хорошо. Скверно было то, что курьер не передал газет». /Вся печатная продукция в то время служила источником необходимой информации, в том числе для разведки. – Авт./

Далее атаман заверял возможных союзников в своей преданности «делу рабочего класса», а главное, забросил информацию о переходе разведчиков от поручика Зацвилиховского-Седичина и Соколова. Письмо к «дорогому Грачку» завершил призыв «Да здравствует Отечество, независимое от польской неволи!».

Чекисты восприняли это послание как продолжение игры. Что особенно вдохновляло, – в письме назывались реальные имена агентов, бывших савинковцев. От имени Грача составили новую бумагу. Моральная, и главное – материальная поддержка была обещана при условии, если курьеру передадут документы со следующей информацией:

1) о сотрудничестве «ЗД» с «двуйкой»;

2) о 2-м отделе, его составе, организации и связи;

3) о деятельности генерала Булак-Балаховича по формированию диверсионных банд для налетов на советскую территорию и время планируемых операций;

4) об иных лицах, которым поручена организация таких же частей;

5) об агентах «двуйк», которые будут заниматься этим делом;

6) об отношений Беларуского посольского клуба /беларусов – депутатов сейма/, других беларуских организаций с польской разведкой и полицией;

7) о возможности «влить» своих людей в диверсионные отряды.

Для эффективной связи Грач «советовал» подобрать двух надежных людей и пользоваться переходом на участке границы Дзержинск – Радошковичи. На пограничном посту надо было просить встречи с Грачом и показать пропуск Дергача.

Еще в первом письме был указан адрес Дергача в Вильне. Но опытный разведчик Станислав (так звали курьера) ощутил опасность и не пошел в квартиру. Встретив десятилетнюю девочку, он дал ей деньги на мороженое и попросил отнести бумажку дяде Арнольду (хозяину квартиры). Еще просил сказать, что дядя Стась сейчас зашел в лавку, но скоро придет. Спрятавшись за деревом в стороне от лавки, курьер увидел, что вместе с девочкой выбежали молодые люди и бросились в лавку. В их намерениях ошибиться было невозможно! Обождав три дни на конспиративной квартире, пока полиция перестала искать советского шпиона, Стась выбрался из Вильни. Игра закончилась.

Длительные допросы Грача дали нужные результаты. Ксеневич сознался, что операция готовилась по инициативе и под наблюдением «двуйки», стремившейся добыть документы, доказывающие организацию антипольского партизанского движения из БССР. Чтобы апеллировать к Лиге Наций, требовались убедительные аргументы. Но, как утверждал арестант, истинные намерения руководства «Зелёного дуба» и его (Ксеневича) личные мотивы были неизвестны польским спецслужбам.

Так или иначе, интересы совпали: беларуская сторона тоже желала документальных свидетельств нарушения Польшей условий Рижского договора. Для раскрытия планов неискренней соседки Грач оказался просто подарком. Операция «Перелет» завершилась. В результате Владимир Ксеневич стал  жертвенной овечкой, или «пешкой» в этой игре, как он сам признал.

Западня

Как следует из документов, на советской стороне Грача ждали. В тот октябрьский день пограничник Заславской заставы Горинцев, наблюдая с вышки за хуторами на «той стороне», заметил сигнал разведчика Станислава (возможно, того самого курьера, который ходил от чекистов к Дергачу). Взобравшись на крышу, он делал вид, будто чистит дымоход. Если жердь с метлой поворачивалась в сторону Веремеек, а Станислав, закончив работу, дважды проводил рукой по лбу, якобы вытирая пот, и чесал за ухом, это означало, что сегодня ночью ожидается нелегальный переход.

В ночь с 7-го на 8-го были усилены дозоры. Грач, перебираясь через границу, едва не наступил на Кузьму Горинцева, который лежал под кустом. Но перебежчик думал, что его никто не заметил. Кстати говоря, Грач перед этим остановился у местного полицейского, брат которого, сотрудник «двуйки», помог зелёнодубцу перебраться на ту сторону. Возможно, что именно его звали Станислав. На польской стороне было только два дома!

В результате поисков мне удалось выяснить фамилию неоднократно упомянутого Станислава. Польский коммунист Станислав Мартынович Глинский, чье почесывание уха имело глубокий смысл, с сентября 1920-го являлся агентом Особого отдела 16-й армии, который на Западном фронте специализировался в деле борьбе с контрреволюцией и шпионажем, организовывал агентурные сети в зарубежье.

Этот выходец из семьи варшавского рабочего-железнодорожника, одногодок Ксеневича, безукоризненно изображал себя «тутэйшым». За его плечами было большевистское подполье, потом служба в ЧК. Он часто менял места жительства: Иркутск, Рига, Сибирская магистраль, Урал, и опять запад – Минск. В истории зелёнодубцев этот человек сыграл поистине роковую роль.

29 августа 1921 года С. Глинский был награжден орденом Красного Знамени за № 49. Летом того года была уничтожена минская организация “Зеленого дуба” и ее союзники савинковцы, готовившие крупномасштабное антисоветское восстание в Минске – не в последнюю очередь благодаря агентурной деятельности будущего орденоносца. Он встречался накануне акции в окрестностях Слуцка с представителем С. Булак-Балаховича и обсуждал с ним планы организации восстания и захвата Минска. Жертвами его шпионской работы стали около полусотни человек, осужденных за терроризм и антисоветскую деятельность. В ловушку, подготовленную Глинским, попали и две девушки, разведчицы “Зелёного дуба”: Анна Довгерт и Анна Бруевич. Они принимали его за своего, знали как человека Бориса Савинкова, а не как начальника Особого отделения при беларуской ЧК, кем он был на самом деле. За ошибку они заплатили своей жизнью.

На территории Беларуси активно шла операция “Трест”. Эту знаменитую мистификацию придумал бывший начальник Особого корпуса жандармов Владимир Джунковский. Председатель ВЧК Дзержинский убедил его стать консультантом большевиков. Бывший жандарм объяснил чекистам, что не следует бегать за террористами-одиночками. Необходимо создавать фиктивные антисоветские организации во главе с деятелями, известными эмигрантам, и заманивать в их сети явных и потенциальных врагов режима.

Джунковский и начальник КРО ГПУ СССР Артузов разработали операции “Синдикат-2” и “Трест”. Они создали “Монархическую организацию Центральной России” и “Либеральных демократов” – организации-ловушки, настойчиво искавшие контакты с антисоветскими центрами в зарубежье. Оперативная игра длилась шесть лет. Джунковский и Артузов находили для нее все новых актеров.

Выдавая себя за члена подпольной организации “Либеральные демократы”, Глинский суимел стать доверенным лицом Савинкова и своим – среди зелёнодубцев. Как один из участников операции “Синдикат-2″, он лично отвечал за переход Савинкова и его соратников на доверенном ему участке границы. Для игры со знаменитым террористом 16 июня 1922 года Глинского назначили начальником Заславского пограничного Особого отделения. Глинский и Грачу “помог” перебраться через границу. Под какой фамилией Грач знал Станислава, остается тайной, но, безусловно, они были хорошо знакомы.

По каким-то причинам зелёнодубец во время первого ареста скрыл, что имел еще одну явку в Минске, которую получил от Радослава Островского, – к Медведю, председателю ГПУ Беларуси. Признание Грача, сделанное в 1938-м, уже никак не повлияло на судьбу этого чекиста. Он был расстрелян еще в ноябре 1937 года. Филипп Демьянович Медведь в операции “Синдикат-2” тоже принимал непосредственное участие. Руководители “Зелёного дуба” сами нередко удачно блефовали. Но в случая с Ксеневичем им пришлось играть по чужому сценарию. Поэтому Грач и попал в ловушку.

Пример Савинкова, объяснял Грач читинскому следователю, давал надежду на лучшее. Как известно, звезда российского террора, союзник зелёнодубцев и знакомый Грача, был арестован в августе 1924 года. Советский суд продемонстрировал великодушие, смертную казнь ему заменили на 10 лет тюрьмы (правда, в мае следующего года Савинков якобы покончил с собой). Сравнительно мягкое наказание для деятеля такого масштаба явилось хорошо продуманным политическим шагом Москвы, породивших среди части уставших и разочарованных боевиков надежду на взаимопонимание с большевиками. Покаянные речи Савинкова имели колоссальный резонанс:

“С белорусских окраин Польши сообщается, что среди сторонников Савинкова царит полная растерянность. Можно полагать, что часть из них пойдет по его следам и переменит свое отношение к советской власти”.

Грач тоже мог находиться в плену таких иллюзий.

Дезориентируя политических противников, советские спецслужбы одновременно стремились убедить их, что борьба против советского государства не имеет перспектив. Они успешно перевербовывали агентов, используя неустроенность безработных бывших военнослужащих, а самое главное, потерю родины и разлуку с семьями.

Сторонники беларуской независимости оказались под двойным прессом. После заключения Рижского договора ими одновремаенно занялись и советские, и польские власти. Еще осенью 1921 года почти все лидеры беларуского партизанского движения на территории Западной Беларуси были арестованы и заключены в польских тюрьмы или лагеря. По мнению польских политиков, сохранение их баз и масштабная боевая деятельность угрожала военным конфликтом с советской Россией.

Лишь начатая Москвой и Минском партизанская война в Западной Беларуси предотвратила окончательную расправу поляков с антисоветскими организациями. Погромные рейды отрядов Мухи-Михальского (К. Орловского), Смольского (С. Ваупшасава), Цветкова (А. Рабцевича) и других руководителей антипольских формирований способствовали возвращению к делам генерала Булак-Балаховича, и не только его. Зелёнодубцы понадобились для создания антипартизанских отрядов, которым поручили уничтожение террористическо-диверсионных групп, забрасывавшихся с территории ССРБ. За это взялись атаманы Дергач, Вишневский (Хведощеня), Говорухин, Короткевич и ряд других (1). По сути дела, обе стороны, преследуя свои собственные цели, втягивали беларуских партизан в гражданскую войну.

Беларуские политические лидеры в Западной Беларуси были глубоко разочарованы результатами партнерства с польскими властями. Естественно, что их взоры устремились в сторону вероятных союзников: Германии, Ковенской Литвы и даже “советов”. Беларуские левые политики-эмигранты все более уверенно заявляли, что “по ту сторону границы советское правительство строит новый дом для беларуского народа” (2). Минск не жалел денег на поддержку политических партий и газет в Западной Беларуси, лояльных по отношению к большевикам.

Кузницей радикальных “красных” кадров стала Виленская беларуская гимназия во главе с Радославом Островским*. Не являлось большим секретом, что это учебное заведение получало денежную помощь из Минска (3)). Именно Островский гарантировал безопасность Грача при подготовке и осуществления операции “Перелет”.

/* Р.К. Островский (1887—1976) был директором гимназии в 1924—36 гг. С 1924 года он сотрудничал с КПЗБ и с ЦК КПБ. Опекал нелегальную комсомольскую организацию, существовавшую в гимназии в 1924—25 гг. – Прим. ред./

Позже Дергач объяснял польскому следователю, что советские деятели в Минске, и Островский с друзьями в Вильне – “одна компания”. Во время личной встречи с Грачом накануне отправки за кордон Островский дал ему адреса для контактов в Минске. Поэтому холодным душем для Грача стали слова Всеволода Игнатовского, что это “дело пахнет какой-то провокацией” (следователь показал ему объяснительную записку Игнатовского). Правда, нарком вспомнил о тесных отношениях Островского с виленскими коммунистами и предположил, что именно они могли направить к нему посланца “Зелёного дуба”.

Судебные дела

В полуголодном Минске существовал немалый спрос на разного рода зрелища. Недостаток хлеба власти компенсировали политическими шоу. 25 июня 1925 года газета “Звязда” в разделе “Сегодня в театре” и “Зрелища” среди объявлений о планируемых постановках “Мессалины” и “Балаганчика” дала анонс: “Суд. Дело польского шпиона Грача”.

К шести часам вечера следующего дня публика до отказа заполнила зал городского Дома культуры. Роли на этом спектакле исполняли: судьи – товарищ Пострейтер, государственного обвинителя – Коноплин, общественного – Барский. Защитником назначили адвоката Крейнеса.

Газеты отметили, что подсудимый “с интеллигентным лицом, хитрыми глазами, резвый” рассказывал о себе и своей организации довольно охотно, даже с задором. Ему не поверили, когда он говорил о своей преданности отечеству. “Никакой он не беларус, говорит с польским акцентом”, – вынесли вердикт присутствующие. Его размышления о национальных приоритетах были непонятны новоиспеченным “советским беларусам”.

Полуторачасовая речь общественного обвинителя Барского закончилась весьма жестким выводом: “мы в современный момент вряд ли можем позволить себе роскошь отнестись снисходительно к Грачу, если уже новые Грачы лихорадочно готовятся к новым преступлениям”.

Поздно ночью судья зачитал приговор: высшая мера наказания – расстрел. Ксеневич-Грач “признавался виновным в организации в контрреволюционных целях вооруженных восстаний для отрыва части Советской Белоруссии, в организации и участии в шпионаже“.

Но 2 июля газета “Звязда” сообщила об отсрочке приговора Грачу, осужденному по 1-й части 56-й и 1-и части 66-й статей Уголовного кодекса ССРБ. Ксеневич повторил ходатайство о помиловании в ЦИК. Просьбу он написал на имя Червякова. Грач заявлял, что стал жертвой авантюры:

«Я хотел бы свои знания, энергию и труд посвятить беларускому народу и хоть немного загладить свою вину перед ним… Мой приход был без злого умысла… не такой я большой преступник и не провокатор».

Заместитель председателя ЦИК Александр Хацкевич приостановил выполнение приговора Верховного Суда. Выписка из протокола № 5 от 3 февраля 1927 года заседания президиума ЦИК ССРБ свидетельствует, что ходатайство Грача о помиловании удовлетворили. Интересно, что решение принималось более чем полтора года. Весной того же года Ксеневич покинул минскую тюрьму. Было ли это заменой одной формы несвободы на другую – вопрос чисто риторической.

Следователям в Балее Грач признался, что жизнь ему подарил Иосиф Опанский. Именно он, заместитель председателя ГПУ, один из основных «трестовских» игроков в Беларуси, приложил много усилий к тому, чтобы выманить Грача на советскую сторону. И он же ходатайствовал перед властями о помиловании. Однако их сотрудничество не имело продолжения. В июне 1927 года Опанский при невыясненных обстоятельствах погиб в окрестностях Минска.

Пытаясь еще раз избежать смерти, Ксеневич сообщил сибирским следователям о своих услугах беларускому ГПУ, а также отделу УНКВД по городу Благовещенску. Даже просил вызвать сотрудников из этого города, которые бы подтвердили, что он «состоял на работе в разведорганах и свои прошлое стремился загладить». Сказал Грач и о том, что ему предлагали «работу» резидента за границей. Вызывать свидетелей не стали: то ли их уже успели уничтожить, то ли чекистам были неинтересны прошлые заслуги подследственного. Но в доступных нам материалах 1920-х годов нет упоминаний о «помощи» Грача чекистам, хотя в Балее он утверждал, что передавал беларуским спецслужбам информацию о планируемых налетах и ответственных за акции налетчиках.

Популярными сюжетами в тогдашних советских СМИ были поучительные истории о разоблачении и раскаянии «бандитов» и шпионов. По крайней мере в двух таких историях фигурировал бывший руководитель штаба «Зелёного дуба». В конце февраля 1925 года газеты много внимания уделили судебному делу над участниками вооруженного нападения на местечко Койданово (ныне Дзержинск). Это террористическая акция совпала по времени с первой попыткой Грача перейти границу 2 октября предыдущего года. Именно из-за перестрелки на заставе ему пришлось отложить переход на неделю.

27 февраля 1925 года власти устроили показательный процесс с целью «разоблачения» провокационной роли 2-го отдела польского генштаба. Жителей Рубежевичей Ивана Гайдука и Яна Тарновского обвиняли в том, что они в составе вооруженной группы, организованной ПГШ, под командованием поручика польской армии Каминского в ночь на 2 октября 1924 года в районе хутора Сулы ворвались на территорию ССРБ. Из речи государственного обвинителя следовало, что «бандиты» якобы хотели напасть на Койданово, уничтожить 13-й советский погранотряд, захватить «секретные документы» и освободить «арестованных контрреволюционеров». И все эти подвиги должны были совершить всего-навсего 13 человек!

Понятно, что все это было фальсификацией. Судили молодых парней, задержанных при попытке убежать за границу. Грач впервые участвовал в процессе в роли свидетеля.

Ради придания процесса помпы и политического звучания из Москвы приехал прокурор Верховного Суда РСФСР товарищ А.Я. Вышинский. Его звезда истребителя «врагов народа» тогда только начала восходить. Местные власти позаботились о возможно более широком освещении процесса в печати. Зал Верховного Суда не вместил всех желающих.

Отряд шел как на бой, – сурово сообщил суду обвинитель, – держа в руках оружие и гранаты. Возле поместья Старинки его остановил советский пограничный пост. Час длилась перестрелка. В результате Гайдук и Тарновский попали в плен, остальные разбежались. Командир террористической группы Ян Каминский был ранен в ногу. Поручик попытался проглотить какие-то документы, а потом выстрелил себе в висок из пистолета. Вышинский отметил верность офицера воинской присяге. «Решительный человек с чувством чести», – сказал он. Бумажки, вынутые изо рта, издалека показали присутствующим, но ою их содержании не информировал. Московский гость сообщил присутствующим, что Ян Каминский в 1922 году (на тот момент Грильберг) уже был приговорен к расстрелу в советской Беларуси за шпионаж, но потом в результате политического обмена его выслали в Польшу. Правда, неизвестно, кто в действительности застрелился под Койдановым, и застрелился ли вообще.

Вышинский цитировал показания Каминского из прежнего уголовного дела, где тот не пожалел черной краски для характеристики деятельности «двуйки». Обвинитель сослался и на показания Ксеневича-Грача. Последний сообщил суду о совместной оперативной работе с Каминским во время пребывания штаба «Зелёного дуба» в Молодечно в 1921 году, когда организация готовила вооруженное восстание в Беларуси. Грач знал Яна под фамилией Прухняк.

Публика эмоционально отреагировала на «воспоминания» зелёнодубца о нападении на поезд Барановичи – Минск, в котором ехала большевистская делегация, когда польской разведке понадобились подлинные советские документы. «Дороги бандитизма приводят ко 2-му отделу ПГШ», – подытожил прокурор. Ссылаясь на показания Савинкова и Грача, Вышинский вдохновенно доказывал участие польской разведки в подготовке нападения на Койданово.

Наконец, он обобщил: «Койдановское дело затронуло интересы всего СССР». После этого присутствующие поняли, что судебное разбирательство имеет целью обвинение польской стороны в нарушении Рижского договора. «Койдановская искра не зажгла большого пожара, – наслаждался государственный обвинитель. …А если бы советский отряд дал себя втянуть на польскую территорию», – импровизировал Вышинский, – «О! Сгорели бы добрососедские отношения, которые решительно, упорно, настойчиво строим мы и в некотором смысле польское правительство». Вину за скверные отношения между соседними государствами он возложил на польский генштаб. «Официальные власти здесь ни при чем, стрелял сам ПГШ», – подчеркнул Вышинский дуализм политики польских руководителей в отношении СССР. Показания Грача пригодились для подкрепления этой политической версии.

Постановочные процессы в Минске продолжались и после. Суды проходили обкатаному сценарию, с тем же составом исполнителей. В газетах даже появились рубрика “Наемники пана Корчевского” (тогдашний польский консул в ССРБ). Власти настойчиво разжигали шпионские страсти вокруг польской дипломатической службы. Почти на каждом процессе упоминался Владимир Ксеневич в связке с заявлениями о провокационной роли польских спецслужб.

Из биографии

После перехода Грача на советскую сторону Ксению привезли в Минск, в ГПУ. Помощник начальника отдела КРО Дамберг спросил ее, известен ли ей человек по фамилии Грач. Услышав отрицательный ответ, чекист предъявил «Кисе» ее «Вовика». Она признала в арестованном своего мужа, но сказала, что никакого Грача не знает. Минская тюрьма, куда поместили Ксеневича-Грача, опять разъединила их.

После помилования в январе 1927 года Ксеневич вернулся к семье. Пытался жить обычной жизнью, работал техником-строителем в Мозыре. Но совместная жизнь не заладилась. В декабре того же года он оставил жену и детей и перебрался в Оршу. Там нашел приют у своего друга, агронома Неймана, устроился на работу в окружной исполком техником по школьному строительству. То ли не выдержал атаман испытания семейным счастьем, то ли мешали ему обязанности перед новыми хозяевами, «даровавшими». Точно можно сказать, что семейный разлад был хотя и врменным, но глубоким. Ксеневичи развелись.

Новой женой Грача на некоторое время стала Степанида Пажиткова, фельдшер оршанской больницы. Правда, если принять на веру материалы следствия, его соблазнили совсем не женские достоинства Степаниды, а ее агентурное мастерство и широкие связи среди военнослужащих. Бывшая невеста белогвардейца, расстреляного «красными», она якобы помогала Грачу в контрреволюционной деятельности. Несомненно, следователь фантазировал.

Но Ксения не уступила фельдшерице отца своих дочерей. Она приехала в Оршу для жесткого разговора с разлучницей. После ее визита Владимир вернулся к жене и детям, жившим тогда в Минске.

Читая материалы следствия, ощущаешь сложность чувств, пережитых несчастной женщиной. Она стыдилась этих глубоко личных подробностей. Ей неприятно было соглашаться со следователем, манипулировавшим списком подлинных и придуманных увлечений мужа. Но надо отметить, что Ксения Максимовна не позволила себе ни одного грязного слова в адрес «Вовика». Она хорошо понимала, что знает об его жизни далеко не все, однако ее допрашивал следователь, и что ее семье угрожаетбольшая опасность. А семья была той главной ценностью, которую она пыталась сохранить в это ужасное время. Ксения ограничилась тем, что высказала сдержанное удивление насчет большого числа женщин, с которыми, как подчеркивал следователь, ее муж «имел близкие отношения».

Красивый – если судить по фотоснимкам; «высокий мужчина с пышными усами» – по словам пограничника Кузьмы Горинцева, видевший Грача в октябре 1924-го. Сильный, упрямый, импульсивный – так вспоминали о нем знакомые. Шляхетно выглядевший в любых обстоятельствах, атаман Грач притягивал женщин. В каждом новом месте он быстро обрастал романтическими связями. Ему симпатизировали квартирные хозяйки, клиентки Ксении (она была хорошей портнихой), сотрудницы, артистки местных театров. Его ждали в Минске, Орше, Мозыре, на Дальнем Востоке. Правда, имена любовниц и просто знакомых женщин с легкой руки следователей Балея и Читы превратились в списки шпионок, террористок, завербованных и добровольных помощниц «врага народа».

Грач уехал на Дальний Восток в поисках тихого места, как можно дальше от “польских шпионов” и их ловчих. Как он сам объяснял балейским чекистам, его “известность” в Беларуси препятствовала нормальной жизни. Время от времени он встречал бывших соратников. Так, в Минске в 1927 году столкнулся с зелёнодубцем Антонием Косинским (имеются данные, что под фамилией Черепанов тот раньше служил в ЧК ЛитБел), работавшим в государственной библиотеке. В Мозыре увидел бывшего шофера генерала Булак-Балаховича…

После Орши и недолгого пребывания в Минске последним беларуским городом стал для Ксеневича Игумен (ныне Червень). Оттуда в 1931 году, получив согласие на работу в «Дальстройобъединении», он уехал в Хабаровск. Но неизвестные нам обстоятельства заставили его уже через три недели покинуть этот город. Приехавшая вслед жена нашла его в Благовещенске, где они прожили четыре года.

Но нечто или, скорее, некто препятствовал ему оставаться на одном месте, и он продолжил свое движение все дальше и дальше от родины. Следующее место, где задержались Ксеневичи в 1935-м, – Сретенск, строительство верфи. А буквально через три месяца старшая дочь (в замужестве Саватеева) и зять пригласили их к себе в поселок Балей при золотодобывающем комбинате «Балейзолото». В доме № 20 по улице Ведерниковской появились новые жители, а на комбинате – новый техник-нормировщик.

Балей не отличался уютом. Читинская область занимала второе место в бывшем СССР по золотодобыче, что сильно влияло на состав местного населения. Вместе с большим числом политрепресированных, узников Бамлага (строителей Байкало-Амурской магистрали), здесь было много уголовников и всевозможных проходимцев, тянувшихся в надежде на легкую поживу. И в политическом смысле здесь тоже не было спокойной жизни. Начиная с 1929 года советские власти целенаправленно уничтожали лучшую часть крестьянства, которую объявили «кулачеством», а также пресловутых «нэпманов» (мелких предпринимателей) и тех инакомыслящих, что уцелели в предыдущее десятилетие. А в 1937—1938 годы репрессии стали массовыми для всех социальных групп.

Кроме того, общая напряженность значительно усилилась в Забайкалье после оккупации Японией Маньчжурии и создания там марионеточного государства Маньчжоу-го. Обвинения в шпионаже в пользу Японии или Маньчжоу-го были обычной практикой НКВД. Залетев в эти места по воле недоброй судьбы, Грач был просто обречен стать «агентом разведок» соседних стран.

То ли ностальгия не давала покоя бывшему атаману, то ли предчувствие близкого конца, но в 1937 году он из Читинской области на короткое время приехал в Минск и пожаловал в Слуцк. “Собирался найти бывших участников Слуцкой бригады, интернированной поляками, организовать повстанческий отряд”, – записал следователь объяснения Грача. На суде Грач отказался от этих героических намерений, сославшись на жестокое обращение во время следствия, издевательства и побои.

Ксеневича арестовали в январе 1938 года по обвинению в шпионаже. Но первые допросы начались только в июне. Видимо, балейские чекисты ждали материалов из БССР. Главным моментом обвинения стала зелёнодубская часть его жизни.

16 апреля 1939 года военный трибунал Забайкальского военного округа вынес Ксеневичу Владимиру Францевичу смертный приговор, с конфискацией имущества. Кассационная жалоба не дала положительного результата. 1 июля отрицательный ответ на просьбу о помиловании пришел из президиума Верховного Совета СССР. А 4 июля 1939 года приговор был исполнен.

ххх

Атамана Грача реабилитировали 29 августа 1991 года, через 52 года и полтора месяца после казни. Грач – не миф, а его жизнь далека от парадной. Он герой завтрашнего дня, когда завершится проект построения нашего национального дома.

Цитированные источники

1) Архив КГБ. Агентурные сообщения. 1924.

2) «За Свободу». 11 августа 1924.

3) Из воспоминаний Софьи Гриц, ученицы Беларуской гимназии в Вильне в 1920-е гг. Записаны автором в 1998 году, когда ей было 94 года.

26) М. Токарев. Как погиб один из организаторов операции «Трест» (о судьбе заместителя председателя ГПУ Беларуси И.К. Опанского. 1897—1927) // «Советская Белоруссия», 26 июня 1997.

 Нина Стужинская, альманах “Деды”, выпуск 2.

/* По материалам статьи «Непарадны герой беларускай атаманшчыны. Дзве расстрэльныя справы» в журнале «Arche», 2009, № 1—2, с. 218—248. Перевод А.Е. Тараса./

2 thoughts on “АТАМАН ГРАЧ (В тени «Зелёного дуба»)

  1. Каюков Марк Юрьевич

    Добрый день! Подскажите, мой отец, Каюков Юрий Андреевич, говорил, что по материалам описанного выше дела была написана книга.

    Хотелось бы уточнить точное наименование, с целью приобрести ее.

    Ксеневич Владимир Францевич мой прадед.

    Спасибо, заранее.

  2. михаил андреевич каюков

    Пусть это не будет воспринято как самореклама. но именно я занимался и реабилитацией деда Владимира Францевича Ксеневича и выспрашивал его уголовное дело из архива Читинского трибунала. Дело было прислано из Читы в Благовещенск по моей просьбе и именно я перефотографировал дозволенные сотрудницей ФСБ по Благлвещенску материалы дела.Естественно, что все добытые мной материалы я отправил и старшему брату Юрию. а он и списался со Стужинской.Все предварительные документы общения с Читинским и Благовещенским ФСБ у меня остались в подлинниках и имеют исходные данные от заинтересованных организаций.Всё это я пишу только для полной картины данного факта .Михаил Каюков, г. Благовещенск Амурской области. Мой эмэйл ksenevich_litel@mail.ru

Пакінуць адказ

Ваш адрас электроннай пошты не будзе апублікаваны. Неабходныя палі пазначаны як *

Гэты сайт выкарыстоўвае Akismet для барацьбы са спамам. Даведайцеся пра тое, яе апрацоўваюцца вашы дадзеныя.